или Маленький человек по пути в Царство Советское.

Часть третья.

«Гоголь» маневрировал в узком проходе реки, обходя затонувшие во время войны корабли, которые мешали судоходству. Из воды торчали только кончики труб и мачт. Вдруг корабль качнуло: это мы вошли в широкое устье великой китайской реки Янцзы у её впадения в Восточно-Китайское море.

Первый день плавания был заполнен ознакомлением с теплоходом и с командой. Нас несколько удивило настороженное отношение советских матросов в разгово¬рах с нами. Мы к ним всей душой, а они как бы с оглядкой. Правда, с девушками они были ну куда как галантны. В первый же вечер молодые матросы вместе с нашими девушками куда-то исчезли. Злые языки позднее утверждали, что на «Гоголе» многие девушки стали женщинами. Впрочем, таких как я это мало волновало.

«Гоголь» был грузопассажирским судном и основная масса людей находилась в трюме, где были устроены нары, где было темно и душно. Корабль качало и я предпочел оставаться на палубе. Несколько ребят, и я в том числе, провели первую ночь на тенте спасательной лодки. Тент был натянут в виде двускатной крыши над лодкой и я сначала забрался на ту сторону, которая нависала над морем. Когда несколько человек залезли на другую сторону то тент прогнулся под их тяжестью и натянулся подо мной. Я начал соскальзывать в море и стал отчаянно цепляться за всякие концы веревок. На мои крики кто-то из матросов вскочил на лодку и за шиворот вытащил меня на палубу, заодно согнав всех с тента. Всю ночь мы бродили по кораблю.

С нашей группой ехали два оркестра: симфонический оркестр Фидлера и джаз-оркестр Олега Лундстрема. На второй день в море пассажиры упросили Лундстрема дать концерт на палубе, что и было выполнено. Параллельным курсом шли еще два корабля, так они максимально приблизились, чтобы слышать этот прекрасный джаз. Моряки «Гоголя» просто балдели от восторга. День промелькнул незаметно и опять наступила ночь. Я шатался по кораблю без цели, часами смотрел на волны. За кораблем тянулся пенный след от гребных винтов и ночью он светился каким-то таинственным светом. Корабль качало и многие страдали от морской болезни. Монотонно и убаюкивающе шумели двигатели, но и вторая ночь тоже прошла без сна. Я пытался прикорнуть то в одном, то в другом месте, однако в трюм, где было спальное место, не мог заставить себя спуститься. Бабушка все переносила героически. Как только мы отплыли, она как-то посуровела, вся сжалась и напряглась. Я сейчас только понимаю, что она многое предвидела и была готова к худшему.

Третий день прошел в ожидании прибытия на родину. Нам сказали, что рано утром 30 октября мы будем в порту Находка, что чуть севернее Владивостока. В третью ночь я заснул стоя у палубной стойки. Я не чувствовал, что в затылок мне упирается какой-то крюк и, раскачиваясь в такт с кораблем, я медленно разбивал себе затылок. Проснулся я от того, что замерзла спина, которая была вся мокрая от крови. После этого я поверил рассказам солдат, что иногда они спят на ходу.

Несколько часов ушло на формальности, а затем началась разгрузка. Мы, по наивности, ждали, что придут грузчики и займутся делом. Однако, сурового вида военный, взойдя на борт, объявил : « А ну, давай народ кто помоложе, в трюм груз вынимать!». И пошли «вынимать», а в трюме, кроме чемоданов и сундуков, были и огромные ящики. Некоторые репатрианты везли с собой оборудование предприятий (мастерские, заводики), которыми владели в Шанхае. Вот эти то ящики чуть было не сломали нам хребты. К концу целого дня таскания тяжестей у меня запекло огнем шейный позвоночник и несколько лет после этого я не мог носить тяжелое пальто или шубу, долго стоять прямо или носить тяжести в руках.

Поселили нас в бараках в ожидании пока подадут железнодорожный состав. В те годы Находка только строилась, и все работы проводились или заключенными или японскими военнопленными. Весь город состоял из зон с колючей проволокой. Я пытался погулять но после нескольких окриков «Стой, стрелять буду!» и клацанья затвора, у меня пропало всякое желание покидать барак.

Еще в Находке нам сообщили, что всех повезут в район Урала, где наибольшая потребность в рабочих руках. Проезд бесплатный, на месте предоставят квартиру и работу. По получении внутреннего советского паспорта мы будем иметь возможность на свой страх и риск выезжать в любой город страны. Бабушка видимо имела сведения о местонахождении отца, так как записалась в Златоуст, Челябинской области, где он находился с семьей.

Часа в два ночи первых суток путешествия мы прибыли в город Ворошилов-Уссурийский, бабушкину родину. Эшелон стоял на вторых путях недалеко от перрона. Бабушка тихонько оделась и вылезла из вагона. Я не спал, подполз по нарам к окошку и выглянул наружу. Смотрю: стоит моя бабуня у вокзала и, как-то растерянно, оглядывается. Не узнала город, который за четверть века видно сильно изменился. Покрутилась, покрутилась, боясь далеко отойти от эшелона, и медленно вернулась в вагон. Поезд уже грохотал дальше по Транссибу, а бабушка все ворочалась в постели и вздыхала. Это сейчас я понимаю, что она тогда переживала, но для этого потребовалось 50 лет и собственное вздыхание от воспоминаний. Никогда себе не прощу, что спустя годы, уже зарабатывая деньги, не отвёз бабуню на родину в Уссурийск. Замыкая свой жизненный цикл, человек хочет и должен побывать там, где он родился и провел детство. Я же, в силу эгоизма молодости, не подумал о том, как это важно для бабушки.

На эту же тему. С нами в вагоне ехала семейная пара: он — бывший штабс-капитан колчаковской армии, который воевал на Дальнем Востоке и отступил с Белой Армией в Китай. В Волочаевских боях он получил сквозное ранение в грудь. В результате не очень удачного лечения образовался свищ под правой лопаткой. Жуткое зрелище. Его жена всю их совместную жизнь делала ему ежедневные перевязки. Так вот, этот человек рассказывал нам на конкретных географических точках историю гражданской войны. Иногда он говорил «нам всыпали под первое число», подразумевая белую армию. А иногда «мы их погнали дальше», выступая, как бы, от имени Красной Армии. У него это все так перепуталось но было ужасно интересно слушать очевидца. Он был тронут тем, что «родина его простила и даже назначила пенсию».

Нашему эшелону потребовалось 24 дня, чтобы преодолеть расстояние от Приморья до Урала. Каждый день пути приносил нам свои сюрпризы, в основном малоприятные. Первым было предупреждение начальника эшелона (майора госбезопасности) о том, что самим надо охранять багажный вагон, а то, дескать, разграбят в пути. Пришлось всем мужчинам двух вагонов по очереди дежурить на всех остановках. Вторым шоком было отношение людей к факту нашего переезда в СССР. С кем бы ни говорили на станциях все в один голос восклицали: «Во, идиоты! Да я б отсюдова ноги унес при первой возможности!». И это говорилось открыто в самый разгар послевоенных сталинских притеснений. Вызывало у нас ужас и отсутствие хлеба во всем Приморье и Сибири. На остановках за один сухарь черного хлеба мы получали в обмен банку молока, за два сухаря целую кастрюлю вареной картошки с маслом и укропом, а за три — жареную курицу.

Быт в вагонах устраивали кто как мог. Серьезной проблемой была организация туалетной. Пробивать дыру в полу нам строго настрого запретили и пришлось отрабатывать технологию «на вынос». Мужчинам было проще: приоткрыл двери, выставился и... помочился. Женщинам пришлось сложнее. Ходили по трое: две держат третью на отлете. Когда эшелон шёл по кривой то виднелся целый ряд белых попочек, высунутых из дверей. Более серьезные физиологические отправления решались на непредсказуемых остановках и стоянках эшелона. Он мог идти без остановки по 5-6 часов, проскакивая города и, вдруг, встать на 3-4 часа где-нибудь посреди тайги. Тут-то все и вываливались из вагонов и садились где придется. На первых порах старались регламенти¬ровать: дамы налево, мужчины направо. Но вскоре стало не до условностей. Кончилось тем, что какой-нибудь Иван Федорович просил, сидевшую рядом на корточках Нину Ивановну, поделиться бумажкой.

Сопровождающий нас гэбэшник целыми днями занимался тем, что ходил из вагона в вагон и скупал по дешевке вещи. Заодно следил, чтобы никто ничего не фотографировал.

Холода крепчали и мы топили «буржуйку» круглые сутки. Углем нас никто не снабжал и приходилось воровать уголь на остановках с грузовых эшелонов. Иногда за нами гонялась охрана, но к счастью, все обходилось. Однажды мы набрали кокса и растопили им печь. Эшелон шел быстро, тяга была сильная и печь нагрелась до красно-вишневого цвета. Затем она побелела и ... поплыла. Надо отдать должное майору, который в тот момент был в нашем вагоне. Он крикнул, чтобы открыли дверь и мощным пинком отправил печку вниз по откосу, где она растеклась плавленым металлом и россыпью углей. Только потом мы сообразили, какой опасности подверглись — могли сгореть на ходу.

Мы проезжаем Байкал. Озеро парит, но не замерзает, несмотря на низкую температуру. Поезд останавливается на разъезде, там где из Байкала вытекает Ангара. Я пошел на берег и посмотрел вниз. Через толщу воды виднелись даже мелкие камешки и, казалось, можно дотянуться до них рукой. Оказалось, что глубина была метров восемь, а прозрачность объяснялась чистотой байкальской воды.

Эшелон нырял из одного туннеля в другой. На станциях продавали на противнях байкальского омуля горячего копченья. Я объелся рыбой и весь день пил только молоко. Иногда, на остановках, мы бегали в тайгу собирать подмороженную бруснику. Старики собирались кучками и стояли, ошеломленные природой и воспоминаниями. А природа, действительно, была дикой и нетронутой. Временами эшелон шел как бы в зеленом тоннеле — могучие вековые ели подступали к полотну дороги, временами заслоняя даже светофоры. Интересно, как сейчас там в этих местах? Кончался ноябрь, а с ним и наше путешествие. Ночью мы прибыли в Челябинск. Началось расформирование эшелона. Вагоны отцеплялись и направлялись по разным городам Каменного Пояса (как в старину называли Урал). Не обошлось без криминала. Три вагона с людьми и вещами были спущены с «горки» и на полном ходу врезались в последний вагон, стоящего на путях товарняка. Цель была одна: разбить вагон с вещами и под покровом ночи разворовать. Пострадали люди — было много ушибов и переломов. Мы слышали грохот и крики, но узнали подробности позднее.

На следующий день мы прибыли в Златоуст. Нас встретил отец (ему видимо сообщили о нашем приезде) и его первые слова были: «Вы меня без ножа зарезали!». Бабушка вся подобралась и с достоинством ответила «Мы никогда у вас на шее не висели и не намерены это делать и сейчас». На этом приветственная часть завершилась.

Отец пригнал грузовик и мы отправились на улицу Ново-Златоустовскую, что в Закаменском районе города. Поселились мы в доме № 54, в котором до этого жил отец с семьей и родителями. К этому времени ему предоставили большую квартиру ближе к металлургическому заводу, где он работал прорабом на строительстве. Домик наш был в два этажа, но жилым был только второй этаж из одной большой комнаты с печкой. Вода была в колонке на улице, а туалет метрах в 20 во дворе. Дом, видимо, принадлежал репрессированной семье и был конфискован в пользу государства. В снегу во дворе я нашел много березовых чурок, так что отапливаться было чем.

Шел декабрь 1947 года. В Златоусте трещали морозы под 30 градусов. Я ходил при галстуке, в сапожках, дубленке и кепочке. Определился в среднюю школу номер один, что на Стрелке (развилка на улице Ленина). Приняли меня в пятый класс. Проучившись до конца второй четверти я попросил директора перевести меня в шестой. Стыдновато было сидеть среди малышей. Возникла проблема волос: по правилам советской школы ребят стригли наголо, а у меня чуб — краса и гордость. Я уперся и, чтобы не поднимать скандал (черт его знает, что может быть из-за этих репатриантов!), дирекция отступила.

Меня приняли в комсомол на общем собрании. Много спрашивали о Юнотделе в Шанхае (что это за подпольная организация?). Я с гордостью нацепил комсомольский значок. Написал письмо в Юнотдел и послал матери, чтобы она передала ребятам. Вместо ответа мать прислала вырезку из газеты «Новое время», где на первой полосе опубликовали мое весьма патриотическое послание с призывом ехать в СССР. Я очень загордился собой.

Произошло отвратительное событие, которое потрясло всех репатриантов в Златоусте. С нашим эшелоном приехала женщина, которая узнала, что ее родная сестра замужем за председателем златоустовского горсовета. Можно представить ее радость от этого известия. Окрыленная, она помчалась к сестре, но ее даже не впустили в квартиру. Через закрытую дверь было сказано, что ее знать не знают, и никакой сестры в природе нет. Как выяснилось позднее, сестра нигде не анкетах не фиксировала наличие родной сестры за рубежом. Появление сестры грозило крупными неприятностями не столько жене председателя горсовета, сколько ее мужу. Такова была реальность того времени.

1948 год

Были отменены продуктовые карточки и произошла денежная реформа, которую мы пережили довольно безболезненно. Бабушка продавала свои вещи по мере необходимости (приезжие репатрианты вообще приодели город), а кроме того стала шить, имея хорошие журналы мод. Клиентура быстро образовалась и нам тащили и белый хлеб, и масло, и сахар. Мать тоже ежемесячно присылала продуктовые посылки с шоколадом (таможенники почему то разбивали его на мелкие кусочки) и прочими вкусностями. Так что обмен денег из расчета 10 к одному нас не затронул. А вот наша знакомая продала норковую шубу за день до обмена (к ней пришли вечером и не торгуясь заплатили сколько она просила) и наутро обнаружила, что осталась ни с чем. На этой почве она тронулась умом и попала в больницу.

Вспомнив о лыжах, которые я привез с собой, я стал учиться на них ходить. По льду запруженной реки Ай я выходил на заросшие лесом горы, среди которых стоит город. Иногда ветер дул с такой силой, что я оттопыривал полы своей куртки и меня несло как на парусах. Я любил спускаться вниз по длинным просекам, расставив ноги и приседая на лыжах и представляя, что я великий слаломист. Однажды, спускаясь таким образом с горы в холодную и ветреную погоду, я застудил свое «мужское достоинство» и не сразу это заметил. Когда мне захотелось помочиться, то я к своему ужасу обнаружил, что у меня все онемело и я ничего не чувствую. Если бы кто видел эту картинку: стоит лыжник, припустив штаны и яростно трёт между ног.

Во время одной лыжной прогулки я столкнулся и с местной «братвой». Меня спасли местные ребята, которые были вместе со мной. Я отделался оплеухой и сбитой шапкой. Один вид этой тупой и бессмысленной жестокости оставил жуткий осадок. Бывали случаи и похуже. Златоуст весь в горах и улицы бегут уступами. Для того чтобы перейти с одной улицы на другую надо подниматься или спускаться по деревянным лестницам иной раз по сто и более ступеней. Зимой все это забито снегом, скользко и без перил не обойтись. Так вот, шпана вставляет в трещины деревянных перил бритвенные лезвия. К чему это приводит нетрудно догадаться. Вообще, криминальная обстановка в городе была ужасной. Во время войны Златоуст стоял на втором месте после Ленинграда по смертности от голода и, даже после нашего приезда, проходили суды по делам о людоедстве.

Первые месяцы после приезда мне каждую ночь снился Шанхай. Потом все реже и реже. Во сне я бродил по улицам города, подходил к дому где жила ... нет, не мама, а Оля, свистел свою мелодию, она выходила... Конечно, контраст между тем, что было и тем что окружало меня, был ужасающий. Я как-то странно воспринимал реальность — вроде не со мной все это. Сейчас, даже напрягая свою память я не могу вспомнить, чтобы я хоть раз пожалел о том, что приехал в СССР. Вероятно это была какая-то подсознательная борьба и адаптация. Вместе с тем я уже мечтал, что окончу школу и пойду на дипломатическую службу. Наивно, не правда ли? Но вот эта наивность, вера в благополучный исход помогала мне пережить многое и не терять надежды. Я был воспитан на добрых сказках и мультфильмах Уолта Диснея, где добро всегда побеждает и конец всегда счастливый. Я и не подозревал насколько жестока и несправедлива может быть жизнь. Так вот вопрос: что лучше — сохранить в себе веру в справедливость и добро и временами страдать от несправедливости или отбросить все принципы, стать таким же жестоким как жизнь и потерять свою духовность?

Третья и четвертая четверти шестого класса завершались успешно. Не обошлось и без происшествия. Мне поручили выпускать классную стенгазету и я со всем пылом и жаром взялся за дело. Первый номер вышел на удивление красочным и острым по содержанию. Во время перемены один из «лбов», на которого я накатал заметку, подошел к газете и содрал ее со стены. Все затихли и отошли подальше от греха. Я рассвирепел и потребовал, чтобы этот жлоб повесил газету на место. В ответ он меня грязно обматерил и замахнулся. Дальше я ничего не помню. Потом мне рассказали, что я что-то по тарзаньи заорал и вцепился обидчику в горло. Мы оба повалились на пол, он меня лупил кулаками, а я мертвой хваткой держал его за горло. Кончилось тем, что этот здоровенный второгодник сначала завизжал от испуга, а затем захрипел. Меня с трудом отцепили от него и облили водой, чтобы я пришел в себя. После этого случая парень обходил меня стороной и вертел пальцем у виска.

Подобные приступы бешенства, когда я полностью терял контроль над собой и мог убить человека, имели место всего пару раза в моей жизни. Я научился владеть собой и всегда помнил, что говорила мать: «Прежде чем что-то сказать или сделать под горячую руку просчитай до десяти». И еще один принцип я перенял у матери: «Никогда ни о чем не жалей».

Наступила уральская весна. В конце марта появились сосульки на крышах и началась капель. В осевшем снегу образовались ручейки и уже по улице неслась, шумя, талая вода. На горе Косотур, что нависала над нашей улицей, появились проталины, а затем и подснежники, ландыши и пахучая трава. Во мне все бурлило и трепетало от весеннего ожидания. В начале улицы, недалеко от пожарной каланчи, стояла покосившаяся беседка. Бог знает когда и зачем ее построили. Вечерами я садился на скамейку и все ждал, что девушка моей мечты пройдет мимо, увидит меня и…. Прохожие с подозрением смотрели на одинокую фигуру, маячившую в беседке, а я все сидел и ждал и вздыхал. Это называется быть влюбленным в любовь.

В эти дни я познакомился с Валей А. Ей было 17 лет и она проживала с матерью через два дома от нас. Память опять меня подводит: не могу вспомнить обстоятельства нашего знакомства, хоть тресни. Наши отношения развивались быстро, тем более что ее мать этому не препятствовала. Более того — она как-то сказала бабушке «Пусть погуляют, а там глядишь и поженятся». От этих слов бабушке становилось плохо, так как мне было всего 16 лет. Я пропадал вечерами у Вали и мы сидели и целовались на тахте на балкончике ее дома. Я пытался быть смелее, но каждый раз ее тихое «Нет» ввергало меня в уныние и я отступал. Потом она перестала мотать головой и я понял, что можно действовать решительней. Два вечера я воевал с ее трусиками и, видно, так ей надоел, что она сама прошептала с завидной женской логикой “ Я сделала так, чтобы ты не смог их снять... там застежки на боку”. Я был как в тумане. В голове только стучала мысль: «Только, чтобы она не забеременела». Все произошло так быстро, что я ничего не понял. На лице моей возлюбленной было написано разочарование, а на моем, наверно, глупость и неопытность.

Все наши дальнейшие встречи я пытался перевести в русло интимной близости, но Валя весьма осторожно «дозировала» секс. Я много позднее сообразил, что девушка она было опытная в таких вещах и знала, как держать меня на привязи. Мое сексуальное образование было равно нулю, да и от кого мне было учиться (кроме как от улицы) если в те времена на всем этом лежало табу. Единственное, что мне запомнилось от высказываний матери на эту темы было: «Никогда не поступай так, чтобы женщина страдала и всегда оберегай ее от беременности». И все. Юрий Николаевич как-то бросил такую запоминающуюся фразу «Один поцелуй утром стоит двух поцелуев вечером». И еще он меня поучал: «Если утром ты проснулся рядом с женщиной и тебе не хочется ее целовать, то беги от нее подальше». Любопытные высказывания, которые запали мне в память. Я всегда старался придерживаться этих принципов, да не всегда получалось.

Встречаясь с Валей я знакомился и с другими девушками, но они оставляли меня равнодушным. По простоте душевной я им рассказывал о своих чувствах к Вале и очень удивлялся, когда они сердито обрывали меня. Со временем я понял простую истину: нельзя рассказывать близким женщинам о своих связях с другими женщинами. Здесь не место дружеской откровенности ибо женщина не поймет и не простит, а со временем обязательно отомстит.

Наступило уральское лето и я пристрастился к прогулкам в тайгу, иногда с ночевками с группами ребят. Собирали мяту и кислицу и заваривали так называемый «таежный» чай. Там я впервые попробовал землянику, прямо с земли собирал ртом. Вечером рубили лапник, устраивали навес с наклонном, а перед навесом разжигали костер и на ночь клали на него целое бревно, чтобы горел всю ночь. Ночные звуки в тайге не давали спать: то выпь загугукает, то волки поднимут вой. Жуть, но интересно, особенно для такого сугубо городского парня как я.

Как-то раз мы с Валей и ее матерью поехали на поезде в деревню, в гости к их родственникам, а заодно и ягоды собирать. Там я увидел русскую глубинку во всей ее ужасной наготе: покосившиеся избы, люди в лаптях, пахоту на тощих коровах, и беспробудную пьянку. Пили все, что можно, даже эссенцию с местной конфетной фабрики. Уральская земля всегда кормила людей с трудом, а тут, после тяжелейшей войны, все внимание было промышленности и у крестьян опять отбирали все что можно.

Окончив шестой класс я задумался над тем что надо форсировать среднее образование. Ведь не может же бабушка без конца продавать вещи, чтобы нам прожить. Я решил попробовать за лето подготовиться самостоятельно за 7 класс и осенью сдать экзамены экстерном. Планы планами, а усидчивости у меня не хватало, да и летних соблазнов было очень много. Кроме того грамотностью я тоже не отличался и, конечно, завалил первый же экзамен по письменному русскому.

К этому времени у нас завязалась переписка с семьей Столяровых (муж, жена и двое маленьких детей), которые тоже приехали в Златоуст из Шанхая, но почти сразу же переехали в город Фрунзе (ныне Бишкек), столицу Киргизии. Они нам писали, что устроились хорошо, что рынки полны продуктов и звали переезжать. В конце августа мы с бабушкой решили ехать во Фрунзе. Весьма неожиданно Валина мать попросила нас взять с собой ее дочь. Валя только что окончила среднюю школу и готовила документы для поступления в торговый техникум. Таковой имелся во Фрунзе и мать хотела, чтобы моя бабушка за ней присматривала. Не знаю отчего, но бабушка согласилась. Может меня пожалела?

С отцом я виделся раз или два. Помню он позвал меня к себе на стройку где работал прорабом. Когда я появился то рабочие, среди которых было немало женщин, зашикали друг на друга «Кончай материться — сынок Валентина Николаевича пришел». Это было тем более невероятно, потому что в бригаде отца были заключенные. Отец рассказывал, что прораб, который работал на этом участке до него, получил десять лет за то, что не уследил как рабочие накидали в бетонную кладку грязных булыжников, чтобы увеличить объем и избежать дополнительного замеса в конце смены. В результате стена промышленного здания рухнула. Отец довольно много рассказывал о нравах «зеков», о том как он с ними «ладил» (это ему было нетрудно делать т.к. отец был бесконфликтным по натуре). Однажды надо было выписать со склада какой-то материал, а мастера с печатью не оказалось на месте. Отец сказал, что у него глаза на лоб полезли когда один из зеков (фальшивомонетчик) нарисовал на ладони химическим карандашом оттиск печати. Когда ее приложили к бумаге, то не могли отличить от настоящей. Самое трудное, по словам отца, было увертываться от женщин заключенных. Они стремились любым способом забеременеть, чтобы получить льготы. Первого сентября 1948 года бабушка, я и Валя вместе со своими чемоданами сели на поезд до Челябинска. Сундуки заранее отправили багажом до Фрунзе. В Челябинске с трудом сели на поезд до Кинели, где была пересадка на поезд Москва-Фрунзе. Ночь в Кинели мы провели на привокзальной площади и спали на чемоданах по очереди. Утром опять с боем посадка на московский поезд. В те годы, казалось, вся страна путешествовала. Особенно много людей двигалось на юг в поисках тепла и хлеба.

Стоял ясный и жаркий день, когда мы прибыли во Фрунзе. На вокзале нас никто не встретил, хотя мы сообщили Столяровым о своем приезде. Пришлось самостоятельно нанимать тележку для перевозки вещей. Здесь произошел казус. В тележку был запряжен небольшой такой ослик и, пока мы грузились, подъехала еще одна тележка, запряженная, как выяснилось, ослицей. Наш Дон Жуан немедленно отреагировал громким «Ииии-Ааа» и, вдруг, я увидел, что у него пять ног. Не поверив своим глазам я позвал бабушку, которая не оценила юмора (а я ведь всерьез!) и наградила меня подзатыльником. Валя прыскала и давилась от смеха, а я постепенно стал понимать что к чему.

Через весь город мы отправились по адресу, по которому жили Столяровы. Странное впечатления производил тогда Фрунзе: в центре стояли одноэтажные дома, покрытые соломой, бегали редкие автобусы, и почти весь транспорт был гужевой. По всем улицам проложены арыки с водой, а вдоль тротуаров в 6-8 рядов росли деревья, в основном тополя. На фоне высоких снежных гор все это выглядело очень красиво и заставляло забывать о мрачности Златоуста. Населяли его в основном европейцы, большинство из которых были эвакуированы во время войны.

Прибыв на место, мы узнали, что наши знакомые уехали из Фрунзе в город Пржевальск. Хозяин (из казаков) предложил нам освободившуюся половину дома по сходной цене. Валя сдавала вступительные экзамены в кооператив¬ный техникум, а я поступил в вечернюю школу, причем нахально попросился в восьмой класс, сказав, что потерял документ за 7 классов.

Недели через две после нашего приезда Валя ушла жить в общежитие техникума, так что мы стали видеться реже. По субботам я приходил в общежитие на танцы, где плясал до изнеможения (иногда уединяясь с Валей в пустые аудитории). Танцевали, в основном, вальс, танго и фокстрот.

В нашей с бабушкой семье опять прибавление — приехал мой друг Дима Лунев. Ему надоело жить в детском доме во Владивостоке, а может что и случилось. В общем, он какими-то путями (а может и по целевой наводке органов) узнал мой адрес и прикатил. Бабушка пожалела его и Дима стал жить у нас. Правда, через месяц с небольшим бабушка уговорила его поступить в ФЗУ обувной фабрики и перебраться в общежитие.

Где-то в октябре или ноябре меня вызвали в здание тогдашнего Министерства государственной безопасности Киргизии. Два полковника (один русский, второй киргиз) с пристрастием расспрашивали (допрашивали?) меня: зачем я приехал во Фрунзе и, вообще, зачем приехал в СССР? Я, 16-летний мальчуган, на полном серьезе доказывал им, что вернулся на родину. Они мне: твоя родина Китай. Я им: да, я родился в Китае, но РОДИНА моя здесь. Они опять: ты считаешь себя Советским человеком? Я: конечно, я люблю свою Родину. Тогда они и ввернули мне вопрос: если ты считаешь себя советским патриотом, ты должен сообщать нам об известных тебе антисоветских действиях твоих знакомых. При всей своей наивности я все-таки сообразил, что это была проверка. Я заявил, что нет у меня антисоветских знакомых, что вот разве что Столяровы уехали поближе к китайской границе, но я о них ничего не знаю. Два полковника ухмыльнулись и отпустили меня с миром, наказав на прощание, что я должен сообщать обо всех подозрительных знакомых. Я не догадывался тогда, что ко мне начинали приглядываться. Пошла волна послевоенных репрессий, в результате которой больше половины репатриантов из Китая окажутся в лагерях.

Бабушке я ничего не сказал о своем посещении МГБ, инстинктивно понимая, что ей будет тяжело перенести такое. Между тем я продолжал пребывать в состоянии благодушного невежества в отношении того, что происходило на моей родине. Правда, меня неприятно удивляло разительное отличие жизни, которую я видел в фильмах типа «Волга-Волга» от реальности. Вокруг был показной патриотизм, который мне резал ухо, были многочисленные плакаты с лозунгами, которые никто не читал.

Наш хозяин, время от времени заводил всякие хитрые разговоры со мной и бабушкой на политические темы. Бабушка дипломатично отмалчивалась, а я с жаром и пылом возражал на всякие его критические выпады. Как-то он назвал Сталина кровавым диктатором, а я доказывал обратное ссылаясь на наличие Центрального Комитета, который, по моему разумению, принимал коллективные решения. Не правда ли, странное повторение ситуации: тогда, в шанхайской школе я заработал синяк под глазом от сына белоэмигранта за попытку защитить имя Сталина, а тут я спорю с советским человеком, который, как я верил, должен любить Сталина и все советское. Несмотря на предостережение полковников, я никуда не пошел доносить на нашего хозяина.

К хозяину приехал его сын, который учился в Ленинабадской летной спецшколе. Выпускники этой школы поступали без экзаменов в военные летные училища. Мы с Димой примеряли форму и вертелись перед зеркалом. Ах, как нам хотелось быть военными. Мы даже стали обращаться друг к другу «товарищ лейтенант». Наши щеки обросли юношеским пушком и у Димы даже выделялись усики. Я долго не решался начать бриться: как-то стеснялся, но наконец, пошел и купил станок, помазок и пачку лезвий «Нева». Мы с Димой договорились, что побреемся вместе в один день. Я начал первый и после нескольких порезов сумел очистить лицо. Посмотрев на мою «гладкую рожу», Дима зашелся смехом и отказался бриться. Бабушка, когда увидела меня в новом обличий, сделала вид, что ничего не произошло. Она умела быть снисходительной ко мне и никогда не унижала насмешкой.

Окончание следует...

Часть первая.

Часть вторая.

М.Кичигин. Певички. Из собрания ЯХМ

Дружба с художником М.А.Кичигиным. Замечательный русский художник М.А. Кичигин попал в Китай, как и многие, в годы гражданской войны. До этого он преподавал в Екатеринбурге в художественном училище. Он был старше Павла Северного на 17 лет, но это не помешало им подружиться еще в Харбине, где Кичигин основал студию «Лотос». Кичигин был прекрасным художником-портретистом. Кочуя по русским городам Китая со своими выставками, Кичигин приехал в Шанхай и был очарован этим городом. Этому способствовал также финансовый успех выставки, его картины были прекрасно приняты русской и иностранной публикой. Так художник решил остаться в Шанхае.

Став популярным живописцем в этом многонациональном городе, он завел большую мастерскую, где периодически «квартировали» его друзья и приятели, переселяющиеся из Харбина в Шанхай в поисках счастья. Не исключено, что П.Северный мог воспользоваться гостеприимством М.А.Кичигина в 1933 году, когда появился в Шанхае после путешествия по северным провинциям. Поскольку М.А.Кичигин был одним из основателей и даже стал председателем содружества «Понедельник», связь между этими людьми очевидна. Еще в 1930-м году, во время одной из самых нашумевших кичигинских выставок, П. Северный поместил свой репортаж с вернисажа в газете «Слово»:

М.А.Кичигин

«…Вчерашний вернисаж, собравший большое количество зрителей всех национальностей, а также количество уже проданных полотен свидетельствуют об интересе, проявленном к творчеству нашего соотечественника. Прямо напротив входа на драпировке висит красочная, написанная в «малявинских» тонах, композиция, изображающая крестьянскую свадьбу на Урале. Краски взяты полной силой, крайне смело и как в то же время они гармоничны. А слева сгруппированы портреты, каких, наверное, уже давно не видел Шанхай. Здесь мастерство художника сказалось вовсю, забываешь, что находишься в комнате и чувствуешь себя на одной из больших столичных выставок…

Крайне изящны по рисунку и благородству линий портреты сангиной и углем. Это изящество линий и мастерство рисунка мы видим и в многочисленных этюдах тела. Эти «ню» набросаны уверенной рукой мастера, не стесняющегося позой и ракурсом, и свидетельствуют о громадной школе, пройденной художником.

Прелестны по своему тону и своеобразности этюды из монгольской жизни. Правая стена вся занята пейзажем. Китай здесь изображен ярко и колоритно, полотна насыщены светом и залитым солнцем. Останавливают на стене глаз группа джонок, ярко освещенных вечерним солнцем. Хороши по колориту и настроению виды Цинанфу и старых китайских монастырей.

Художником проделан колоссальный труд, собран громадный материал и жалко, что условия эмигрантской жизни и необходимость постоянно думать о заработке не позволили ему еще претворить этот материал в большие самостоятельные произведения. Это стремление художника к самостоятельности мы видим в довольно многочисленных графиках в русском стиле, которым он посвящал с очевидной любовью свои немногочисленные  досуги».¹

В коллекции уцелевших картин из собрания П.Северного есть замечательный этюд кисти художника М.Кичигина «Голова китайца». Этюдов этой работы художника известно несколько, но в собрании Северного – лучший. Этот рисунок был подарен П.Северному автором. Эта картина пережила тяжелое время японской оккупации в Шанхае, годы войны, время гражданского противостояния в Китае после 1945 года, переезд в СССР, почти 20-летнее хранение в сарае у чужих людей…. И это – своего рода символ нерушимости дружбы и поддержки художника и писателя, о чем рассказ впереди…

В своих ранних произведениях П. Северный часто рисует мир, влияющий на формирование  культурного образованного человека, за то, что составляет в конечном итоге его мировоззрение и представление о счастье. Мир героя показан через окружающее: «…Внутренняя обстановка говорила об изысканности и вкусе хозяина. В комнате было много картин, две из них почти во всю стену. На стенах висело старинное китайское оружие…. В углу, задрапированном шкурой тигра, стоял рояль, а рядом на точеных подставках тяжелые шандалы со свечами. Сервировка стола, где хрусталь в серебре и фарфор чередовались, создавала ласкающие глаз блики. В библиотеке были книги русских классиков и новейших писателей, а также всевозможные иллюстрированные журналы на разных языках. В доме не было электричества… Тем не менее, в кабинете хозяина был особенный простой уют. Во всем чувствовалась жизнь человека с тонкой душой» [изложено с купюрами, из книги «Озеро голубой цапли»].²

В представлении П.Северного современный «рыцарь без страха и упрека» должен быть окружен живописью, тесно связан с литературой, с природой, которая дополняет и наполняет жизнь человека. У него есть свой кодекс чести, благородное отношение к женщине (пусть даже не самого достойного поведения)… Здесь отражены образы наивного детства с рыцарскими представлениями о благородстве и чести, нечеткие мечты о богатстве и комфорте, и – отсутствие всего этого в реальной жизни. Интересно, что эта воображаемая писателем обстановка и жизнь  мужчины-борца – те самые, к которым он сам стремился, и которым, возможно, сам он старался соответствовать. Ибо вне представления о добре и зле и без умения определить ориентиры не может сложиться художник.

Знакомства с известными людьми. 1935-й год стал рубежным еще и потому, что в Шанхай приезжают мировые знаменитости: в феврале – знаменитый пластический хирург и автор популярной теории по омоложению человечества доктор С.Воронов (прототип профессора в «Собачьем сердце» М.Булгакова);

В марте — многоликий артист, исполнитель песенок города и толпы Виктор Хенкин и известнейший композитор Оскар Строк;

Мей Лан-фан

В августе – знаменитый китайский артист Мэй Лан-фан, который только что вернулся из мирового турне, начавшегося с гастролей по СССР. На встрече в совконсульстве Шанхая Мэй Лан-фан благодарил за прием, который был ему оказан в СССР, и ту помощь, которая была проведена советским правительством в деле популяризации китайского искусства.³  Надо отметить, что в те годы большинство китайцев, даже политиков, почти не отличали русских по политическим убеждениям: советские, белоэмигранты, безгражданские, принявшие другие подданства – русские для них были едины. Возможно, поэтому после гастролей по СССР Мэй Лан-фан так сдружился с русскими в Шанхае: и советскими, и несоветскими. Свободно владевший английским, Мэй Лан-фан легко общался с иностранцами в Шанхае, вел жизнь на широкую ногу, сделавшись «шанхай»-лендером, осев в Шанхае и поселившись на территории французской концессии (как раз недалеко от особняка, который снимали Северные-Ольбрих);

В сентябре  Шанхай посещает знаменитый художник, философ и археолог Н.К.Рерих (с которым у Павла Северного завязалась переписка и личные отношения, о чем чуть ниже);

В ноябре в Шанхай с гастролями приезжают Кира и Борис Лиссаневичи (хореографический дуэт, артисты русского балета С.П.Дягилева), с ними «хламисты» устроили большой вечер;⁴

В декабре в Шанхай прибывает А.Н.Вертинский, который был совершенно очарован городом и большущей русской колонией, заявив:  «Русский Шанхай – кусочек старой России. Я нашел в русском Шанхае то, что потерял 17 лет тому назад».⁵ Певец так тепло был принят русскими шанхайцами (а позднее – русскими харбинцами), что решил остаться на Дальнем Востоке еще на некоторое время. Известно, что «хламисты» устроили встречу с А.Н. Вертинским в Шанхае 4 декабря 1935 года. Относительно общения Северного  с Вертинским подробностей, увы, нет, но сын писателя -  Арсений Павлович помнит, что А.Н. подарил Северному свою фотографию с дарственной надписью, которая хранилась в семейном архиве.

А 30 декабря 1935 г. все шанхайские газеты взорвались новостью: «Ф.И.Шаляпин едет с женой и дочерью на Дальний Восток»! (приехал в Шанхай 20 января 1936 г.). П.Северный в числе других избранных из художественной богемы Шанхая встречал семью Шаляпиных на пароходе. Шаляпин направлялся на гастроли в Японию, был подписан контракт. По просьбе харбинцев и шанхайцев великий русский певец согласился после японских гастролей провести два концерта в Шанхае и Харбине. Во всех шанхайских газетах – русскоязычных, английских, французских, китайских приезд певца приветствовался самым восторженным образом. П.Северный опубликовал в газете несколько строк, посвященных Ф.И.Шаляпину под названием «ЕМУ».⁶

Павел Северный под впечатлением от встречи с Шаляпиным на следующий день опубликовал небольшое эссе «Руки Шаляпина».⁷  В семейном архиве отыскалась вырезка из этой газеты. Вот текст этого эссе (в сокращении).

Ф.Шаляпин. Портрет работы шанхайского художника А.Ярона, 1936

«Федор Шаляпин. Величественность и  простота во всем облике. Оживший богатырь русской былины. В облике Шаляпина предельное благородство и возвышенность души утончают мощь физической силы. Такими были колоссы в прошлой России. Высокий. Упруго-стройный. Все движения подчеркнуто музыкальны и гибки. В облике Шаляпина сильнее всего поражают лицо и руки. Скульптура головы создана природой и жизнью, она почти всегда откинута назад. Смелые черты лица. Только жизнь имела право на этом лице провести линии морщин. Вдохновенное лицо. Иней пережитых метелей блестит в прядях волос. Глаза Шаляпина смотрят из глубоких орбит, сквозь кустики бровей. Когда смотришь в них, они удивительно колдуют теплом и лаской души. Эти глаза видели в своей жизни страдание и радость. Рассудок научил их подчинять и повелевать. Но рассудок не смог заставить их потерять способность нежно, по-детски, смеяться. Такие глаза в обычной жизни не умеют лгать. Они нежны и ободряющи, когда искренне заинтересованы. Они жестоки и уничтожающи, когда безразличны. Улыбки на лице Шаляпина живут самостоятельной жизнью, мускулы рождают их жизнь. Улыбки оживляют рисунок ролей, оттеняют волю, заканчивают все контуры…

Но лицо, глаза, губы без рук Шаляпина не дают полноты и законченности его образа. Его руки буквально ошеломляют, потрясая своей непостижимой силой жизни. Движения пальцев завораживают. На первый взгляд, это холеные руки аристократа, в любой момент могущие стать руками музыканта. Порой в руках уверенность и цепкость скульптора. Они научены всегда добиваться победы, в них есть, пожалуй, даже что-то хищное. Эти руки способны также крепко держать топор. Чувствуется, что они выдержали суровый экзамен, предъявленный жизнью…

Руки – зеркало души. В облике Шаляпина руки запоминаются прежде и сильнее всего, ибо в них отражение его настроений, иллюстрация его мыслей и слов. Страдание опутывает их шнурками вен. Радость разглаживает эти путы. В этих руках – душа артиста. Они создают предельный облик гения, соединяя артиста и человека. Произведения его рук нельзя перечесть. Разве забывается крестное знамение, конвульсивное трепетание пальцев умирающего Бориса Годунова? Разве кто-нибудь способен повторить хохот рук торжествующего Мефистофеля? А лукавая хитрость в руках Дона Базилио?.. В них, и только в их власти чеканка гениальных образов Шаляпина. А в жизни? Разве их жесты, гипнотизируя, не помогают рассудку перечитывать души людей?

Эти руки создают мастерство его грима. Можно не видеть лица, не обязательно слышать слова, но достаточно видеть только руки, чтобы знать настроение их господина. Достаточно увидеть руки Шаляпина только раз, чтобы навсегда сохранить их в своей памяти. Руки Шаляпина помогают постичь и понять его гениальность».

Ф.Шаляпин и шанхайская богема

Представители шанхайской богемы сумели не только встретиться с Ф.И.Шаляпиным в январе 1936, но и завязали настоящую дружбу с ним после возвращения певца из Японии. Так, в семейном архиве А.П.Северного отыскалась и уникальная групповая фотография участников объединения ХЛАМ с Ф.И. Шаляпиным.

На фото по порядку — Северный П.А., писатель, актер, художник; Петров А.В. (Полишинель), журналист; Элиров Э.И., балетмейстер русского балета; Шаляпин Ф.И., певец,  актер, реформатор оперной сцены; Ганина А., солистка балета; Спургот М.Ц., поэт; Кудинов Г., руководитель театра оперетты; Дьяков П., драматург и артист.

Знакомство и переписка с Н.К.Рерихом. Имя Н.К.Рериха довольно тесно связано как с Дальним Востоком, так и с русской эмиграцией. Известно, что он дважды приезжал на Дальний Восток с экспедициями: в 1927—1929 гг.,⁸ и в 1934—1935 гг. Поэтому приезд знаменитого художника и археолога довольно подробно освещался в харбинской и шанхайской прессе.⁹

Вообще, в 1920-е и первой половине 1930-х годов молодая активная часть эмиграции была озабочена поиском путей создания нового человечества, что довольно тесно смыкалось с идеей Н.К.Рериха о создании в Тибете или в Центральной Азии¹⁰ новой страны с новыми гражданами мира, объединенными идеями культурного сотрудничества и мирового искусства. Так, на заседаниях «Понедельника» активно обсуждались книги Рериха, например «Сердце Азии», в которой он описывал свою 3-летнюю экспедицию по Тибету и Центральной Азии.  Беспокоились эмигранты и известиями, получаемыми с родины, в которых освещались будни великих строек, и то обстоятельство, что в новой России не всегда целесообразным считалось хранить картины прошлого, например, панно Рериха, которое было изрезано на холст для учеников академии искусств.¹¹

В уже упоминавшемся первом сборнике дальневосточных писателей «Врата» в беллетристическом отделе был напечатан очерк “Последней Азии” П.К.Портнягина, которое было посвящено описанию путешествия, проделанного автором в 1926-28 годах вместе с Н.К. Рерихом по  Монголии и Тибету. Вещь была написана очень просто и бесхитростно, и многие ее страницы, повествующие о мытарствах, пережитых экспедицией в пустынях и горах, где редко ступала нога человека, захватывала читателя…. Однако даже упоминания о Павле Северном там нет.¹²  Вероятно, Павел Северный хорошо был осведомлен об экспедициях художника и о его философско-экспериментальной работе, но вряд ли сам мог принять участие в ее работе. В книге сына художника, Юрия Рериха, сохранилось достаточно подробное описание набора в экспедицию в Монголии (1925—1928 гг.): «Кто-то распустил в городе и его окрестностях слух, что «американской экспедиции требуется 900 человек». Они шли валом — безработные рабочие, сибирские казаки, бывшие монгольские солдаты и китайские кули. Все они уверяли нас, что им нечего терять, нечего оставлять, что жизни большинства из них полностью разбиты, и что они желают принять участие в научном приключении. Мы отослали назад большую часть наших посетителей и наняли лишь шестнадцать стойких монголов, чье прошлое и настоящее мы смогли установить у местных жителей».¹³

Из переписки с Арсением Северным: «Как папа познакомился с Рерихом, — точно не знаю. Он ездил к нему, был с ним в какой-то экспедиции, потом была переписка между ними (7 писем). Также он получил несколько книг от него в подарок. Так как в СССР Рерих был запрещён, то перед отъездом [в СССР – Л.Ч.] папа подчищал переписку, перечитывал письма с Шаляпиным, армейские фотокарточки (все порвал). Я хорошо помню его слезы…». Арсений Павлович также припомнил, что отец ездил на встречу с Н.К. и Е.Н.Рерихами на большой пароход в порт.

В рассказе Елены Виноградовой есть интереснейшее свидетельство о дружбе Северного с Рерихом: «… довелось дружить с ним, путешествовать, проводить бессонные ночи за беседой у костра», — цитирует слова Северного Е.Виноградова. И далее его же признание: « У меня хранились десятки писем Рерихов, но, увы, при выезде из Китая дорогую мне переписку китайцы уничтожили, как и уникальную коллекцию книг... да и мои собственные произведения пострадали. Несколько экземпляров удалось вывезти тайком. Любопытную вам «Косую Мадонну» и эти письма сын Арсюша спрятал под своей рубашкой, так и провез через кордон...».¹⁴

Однако в 1935 году отъезд Павла Северного из Шанхая в экспедицию Н.К. Рериха был совершенно невозможен, что прослеживается по периодике (по числу публикаций и выступлений в Шанхае), когда же он мог поехать с ним в экспедицию? Давайте разберемся.

Если присутствие Павла Северного в монгольско-маньчжурской  экспедиции 1920-х годов мы подвергаем сомнению, тогда, все-таки – вернёмся к варианту участия его в экспедиции середины 1930-х годов. Известно, что 2 и 5 июня 1934 г. Н.К.Рерих выступил перед членами харбинского литературного кружка «Чураевка» с докладом «Несение света» — о культурных задачах русской эмиграции (о чем шанхайских чураевцев тут же известили из Харбина, и на заседаниях в Шанхае этому докладу было посвящено несколько заседаний). Можно предположить, что вдохновленный словами Рериха молодой писатель, бросив все, ринулся в Харбин на встречу с Учителем. Но такое предположение тоже не выдерживает никакой критики: 1933—1934 гг. – самые трудные в биографии П.Северного, ибо он только что добрался до Шанхая, необходимо было искать работу, устраиваться с жильем, завершить и издать повесть «Косая Мадонна» (вышла в конце 1934 г.). Хотя нашему герою было уже 34 года – нельзя исключать того, что существовала угроза мобилизации его в японские отряды Маньчжурии, а то и  угроза ареста и заключения, так как писатель совсем недавно наверняка покинул Маньчжурию нелегально, чему свидетельством его пеший переход…. То есть, вряд ли он мог поехать в Маньчжурию для встречи с художником и его экспедицией…

Н.К.Рерих. Великая китайская стена. Из собрания ГМВ, 1930-е гг.

К тому же сам Рерих неожиданно для себя оказался в опале, под градом резкой критики со стороны харбинской эмиграции. Обнаружив разброд среди «светлых» русских эмигрантов, Н.К.Рерих постарался объединить русских вокруг культурных идеалов. Так, он приобрел печатный  орган, газету «Русское Слово», для отделения Русского Общевоинского союза. Однако убеждения Н.К. были явно шире местнических интересов и убеждений военных и гражданских руководителей эмиграции: он не видел различия между белыми русскими и новым полувоенным японским порядком, не видел различия между военной доктриной японцев и их «культурной миссией в Азии». Поэтому он сделал ряд тактических ошибок: в ноябре 1934 г. присутствовал на открытии политехнического факультета Института Св. Владимира (прояпонского учебного заведения), а накануне встретился с императором Маньчжоу-ди-го — Пу И. С середины ноября тон харбинской прессы сменился с восторженного на злобный. Начали печататься статьи, тон которых все повышался, пока не дошло до откровенных «разоблачений»: Рериха объявляли масонско-розенкрейцерским императором Сибири, перевоплощением Сергия Радонежского, правящим на средства американско-еврейско-комму-нистического капитала, главою Коминтера и Фининтерна, и даже Антихристом.¹⁵  Обструкции подвергся Рерих и в связи с выдачей ему японцами своего рода «охранной грамоты» на проведение экспедиции в Маньчжурии и Монголии.¹⁶

Не понравилось в Харбине и Шанхае также и то, что Рерих обрушился с критикой на книгу популярнейшего европейского писателя-эмигранта — автора десятков романов И.Ф. Наживина, назвав книгу откровенно вредной.¹⁷  Разбору произведения Наживина и осуждению книги вслед за Рерихом,  было посвящено заседание «понедельниковцев» в марте 1935 г.¹⁸ То есть основные идеи Н.К. Рериха понедельниковцы приняли безоговорочно.

Маршруты второй экспедиции Н.К.Рериха проходили по территории Внутренней Монголии, расположенной в северной и северо-восточной части современного Китая. Помощниками его из эмигрантов выступили Т.П. Гордеев, А.А.Костин, В.И.Грибановский. Экспедиция была досрочно прекращена американцами (они прекратили ее финансирование) в связи с активной ролью Рериха в политической жизни эмигрантов на Дальнем Востоке. В сентябре 1935 г. через Шанхай (там пробыли с 20 по 24 сентября) пароходом Рерихи отправились обратно в Индию.  Возможно, и скорее всего, именно в Шанхае и произошла личная встреча П. Северного и Н.К. и Е.К. Рерихами.

В США хранится архив Рерихов, который исследовал В.А.Россов. В архиве отложилась также переписка Рериха и сотрудников музея с деятелями русской эмиграции на Дальнем Востоке, такими, как А.А. Ачаир (Грызов), Г.К. Гинс, С.И. Зенкевич, В.Н. Иванов, архиепископ Мелетий (Заборовский), архиепископ Нестор (Анисимов), В.К. Рерих, А.П. Фридландер, Г.И. Чертков, П.А.Чистяков и другие. Архивные материалы дополнены подборкой газетных статей из дальневосточной прессы о пребывании Рериха в Японии и Маньчжурии.¹⁹

В путешествиях и поездках Павла Северного много неясного и относится к области мифологии, по крайней мере, что касается экспедиций Н.К.Рериха. Однако вот что отложилось в семейном архивные А.П. Северного, который прислал нам автобиографическое эссе писателя, где, в частности, написано: «Живя в Шанхае, я часто кратковременно посещал Японию, Индокитай, Индию, Гонконг и Европу. Путешествия давали мне возможность встречаться с очень интересными людскими характерами, и некоторые такие встречи обогащали меня познаниями… Памятна краткая встреча с Рабиндранатом Тагором, и самое для меня ценное – личное общение и переписка с Н.К.Рерихом, позволившая почувствовать и сохранить в памяти его мудрость мыслителя и художника и написать повесть о Шамбале под названием «Легенда о Таинственном храме жизни»».²⁰ Добавим, что благодаря смелому мальчишескому поступку Арсения-подростка, вывезшего на свой страх и риск переписку отца с художником, сегодня мы имеем два письма Н.К. Рериха, адресованных Павлу Северному.

Письменная благодарность великого художника Н.К.Рериха стала наивысшей оценкой писательской деятельности Павла Северного. «У П.Северного есть наблюдательность, есть любовь к красоте, заставляющая его подчас «перерисовывать» свои ярко-выписанные картины. Его творчество, вообще, — это рисование, и он принадлежит к тем художникам, для которых внешние эффекты и красочность декорации важнее внутренней правды. Это не упрек автору: каждый писатель должен иметь свой стиль, — этим самым он утверждает свое существование на книжных полках библиотек» (Н.Р.).²¹

По меткому выражению художника Маковского, Рерих был «мечтателем о прошлом»,((Маковский С. Силуэты русских художников. М., 1999. С.81, 91.))  вероятно, мыслящим другими категориями – высшего порядка, мало разбирающимся в реалиях той жизни, в которой ему пришлось жить самому. Он был именно мечтателем, и как это похоже на мировоззрение Павла Северного! В одном из рассказов устами одного из героев он говорит: «Научимся ли мы когда-нибудь не делиться на красных и белых, на бедных и богатых, на власть и народ, на сильных и слабых? Когда же мы станем просто людьми, чтобы созидать, творить, стремиться стать лучше и духовнее?». Такие же мысли, только в другой стилистике и более сложно выраженные, имеются в письме  Н.К.Рериха Духовному Содружеству В Шанхае (в сокращении и редакции):

Н.К.Рерих

«NRM. Машинописная копия. Копия: РЦНК.

Дорогие друзья, вы чувствовали, что некоторые мои листы имели отношение и до ваших обстоятельств…. Всякое уныние обычно возникает от недостатка творчества, скажем вернее, добротворчества…. В творчестве даже самые трудные обстоятельства проходят незаметно. Также необходимо и сердечное руководство, а вы его имеете.…

…Хотя бы самое простое благоразумие требует от людей соблюдения чистоты мыслей. Ведь в чистоте мысли нет ничего ни сверхъестественного, ни отвлеченного. Мысль действенна более слова. Мысль творяща, и потому она является рассадником добротворчества или злоумышления. Человек, вложивший злую мысль, не менее, если не более ответственен, нежели производящий злое действие. Найдите слово самое доходчивое. Всякое доброе семя рано или поздно процветет, и не нам судить о том, когда и как должно расцвести добро посеянное. Сеятель должен сеять и не воображать себя жнецом. Сожнет тот, кому будет указано приступить к жатве. И никто не скажет, что прекраснее: посев или жатва. От посева рука устает, и в жнитве спина утруждается. И то и другое – в поту, в труде. Но радостны эти труды, ибо в них полагается утверждение блага…

Люди особенно часто вредят и себе, и всему окружающему, допуская злоречие и глумление за спиною и подло, тайком. При случае поясняйте людям, что всякое злоречие и глумление удесятеренно обернется им же, в самую неожиданную для них минуту, когда, может быть, они находятся в иллюзии победы. Как часто люди воображают свое победительное благополучие именно тогда, когда они находятся уже на краю вырытой ими самими же пропасти. Но там, где сердце чисто, где оно было раскрыто перед Господом, …там не может быть темных зарождений.

...Сумейте не только почитать, но и сердечно любить, именно в любви и преданности вы не допустите умаления или глумления. Каждый глумящийся уже предатель. Вы же должны уберечься от всякого предательства, ведь оно, как темная отрава, заражает весь организм. Не преувеличим, если скажем, что большинство человеческих болезней и несчастий происходит от предательства и прочих низких и грубых выявлений. ...Странно подумать, что еще и сейчас люди думают, что мысли их могут быть тайною, а ведь нет ничего тайного, что бы ни стало явным. А сейчас это обнаруживается как-то особенно быстро. И злобный бумеранг как-то особенно сильно и быстро ударяет метнувшего его. Разве не прискорбно видеть метателей зла, которые в каком-то безумии мечут отравленные стрелы и сами корчатся от разбросанного яда своего.

Очаги добротворчества нужны так же, как врачебно-санитарные учреждения (повсюду жалуются на отсутствие достаточных санитарных мероприятий). Так же точно следует стремиться к тому, чтобы очаги добротворчества умножались на благодатных основах... Содружество есть сотрудничество, а сотрудничество есть общая песнь труду и творчеству. Молитва о творчестве будет сильна и благодатна. Да снизойдет благодать и благословение Преподобного Сергия на вас во всех светлых трудах ваших. Духом с вами, Р. 24 августа 1935».²²

Павел Северный встречался  и дружил с писателем Лу Синем, известна его многолетняя дружба с выдающимся китайским художником Лин Фонмином. Был очень дружен с шанхайским оперным басом В.Г. Шушлиным, был знаком с А. Вертинским и очень дружил с композитором С.С.Аксаковым (правнуком писателя С.Т.Аксакова). Близкими друзьями его помимо  М.А.Кичигина, были также художники А.А.Ярон, И. Герасимов, М.Домрачёв, Н.К. Соколовский, Л.В. Сквирский, А. Пакидов и другие.

Продолжение следует…

Примечания:

1. Выставка М.А. Кичигина //Слово, 9 февраля 1930 г. – С.9.
2. Описание обстановки таежного жилища одинокого героя на лесной концессии из повести П. Северного «Озеро голубой цапли». Шанхай, 1937 г.
3. Прием в честь Мэй Лан-фана //Вечерняя Заря, 15 августа 1935. – С.4.
4. Кира и Борис Лиссаневич о вкусах балетоманов Европы и Д.Востока //Шанхайская Заря, 13 ноября 1935 г. – С. 4. Для непосвященных: Борис Лиссаневич стал затем большим человеком в Непале, стал министром культуры при молодом короле, сделал большую карьеру.
5. Русский Шанхай – кусочек старой России. Вертинский нашел в русском Шанхае то, что потерял 17 лет тому назад //Слово, 11 декабря 1935 г. – С.6.
6. Ему // Новости дня, 20 января 1936 г. – С.1. Из личного архива Арсения Северного
7. Руки Шаляпина //Шанхайская Заря, 23 февраля 1936 г. – С. 1.
8. В. А. Росов. Маньчжурская экспедиция Н. К. Рериха: в поисках «Новой страны». — Журнал «Ариаварта», № 3, Санкт-Петербург, 1999, с. 19.
9. Беседа с Н.К. Рерихом //Шанхайская Заря, 14 июля 1929 г. – С.9.
10. На заседании «Понедельника» //Слово, 15 января 1930 г. – С.9.
11. Панно Рериха изрезали на холст //Вечерняя Заря, 11 июля 1933.  С.3.
12. «Врата». 1-я Книга Дальневосточных литературно-художественных сборников объединения «Восток» //Шанхайская Заря, 17 апреля 1934 г. – С.5
13. Н.К.Рерих // Режим доступа: Wikipedia.ru
14. В прошлое — на трамвае. В гостях у сына писателя П.А. Северного. // Подольск. Режим доступа: http://subscribe.ru/archive/country.msk.podolsk/200607/12101613.html
15. Материал из Википедии
16. Токио об ак. Рерихе. Важный документ японского министерства ингостранных дел //Шанхайская Заря, 17 марта 1935 г. – С.9.
17. Н.К. Рерих о книге Наживина «Евангелие от Фомы». //Шанхайская Заря, 20 марта 1935 г. – С.5.
18. У «Понедельниковцев». // Шанхайская Заря, 20 марта 1935 г. – С.5.
19. В.А.Росов. Маньчжурская экспедиция Н.К.Рериха 1934—1936 годов. Материалы архивов США. http://www.aryavest.com/work.php?workid=11; Опубликовано: журнал Российской Академии наук «Новая и новейшая история». 2005. Июль-август. № 4. С. 184-189.
20. Из автобиографического эссе П.Северного (из архива Арсения Северного), с. 8. Повесть «Легенда о Таинственном храме жизни» была опубликована в журнале «Современная женщина», № 1, Шанхай, 1937 г.
21. Печ. по: Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция…. Указ. соч. С.272.
22. Письмо Н.К. Рериха Духовному Содружеству В Шан¬хае (в сокращении и редакции). Режим доступа: http://svitk.ru/004_book_book/10b/2184_rosov-ekspedicii_reriha2.php#_Toc8632 9616

Шанхай был в культурном отношении городом своеобразным. Здесь культура и литература не рассматривались всерьез, так как это был и есть город деловой, финансовый и экономический. В лучшем случае, культурные мероприятия смотрелись лишь как средство развлечения живших за пределами «культурного мира» европейцев. Все изменилось с приходом в город русских переселенческих волн, особенно в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Русские внесли в жизнь Желтого раскаленного Вавилона движение творческой энергии и небывалого энтузиазма.

.

Пускай мои стихи не создадут эпохи,

В них нет ни новых форм, ни жгучих откровений;

Я собрала печаль, мечты, сомненья, вздохи

Трагично гибнущих со мною поколений.

                    Всех тех, кто воспринял в своеобразной раме

                    Культуры попранной развенчанное слово

                    И выброшен со мной бурлящими волнами

                    В мертвеющую гладь недвижного былого…

В нем только те слова и те переживанья,

Что в городах родных, среди родных просторов

Вобрали с воздухом мы в детское сознанье

В журчаньи медленном обычных разговоров…

Александра Паркау «Огонь неугасимый»

Многие литературно-театральные кружки носили названия дней недели, по дню периодических еженедельных собраний. Так, в Шанхае появилось и действовало Содружество художников, писателей, музыкантов и артистов «Понедельник»; существовало, основанное Русским Общественным Собранием, общество «Вторник»; клуб развлечений ХЛАМ собирался в среду и иногда именовался «Среда»; имелся Литературно-художественный кружок «Четверг», а также знаменитая «Шанхайская Чураевка» (или просто «Пятница»), объединившая поэтов.

Что же до состояния эмигрантской литературы того времени, то Юрий Терапиано в эмигрантском журнале «Числа» ¹   писал об отрыве русских дальневосточников от литературной жизни Запада, отмечая при этом, что на Дальнем Востоке было много талантливых людей. Тогда же, при составлении общеэмигрантского сборника русских писателей и поэтов написали: «Данные о дальневосточных поэтах отсутствуют». «И данные эти не могли не отсутствовать. Молодежь, начавшая писать в конце 1920-х гг., была застенчива… Вообще же, как правило, эти юные аспиранты просто не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы выступить перед Парижем «развернутым фронтом».²

Содружество «Понедельник» организовалось осенью 1929 года и очень быстро привлекло к себе широкое внимание культурных кругов русской эмиграции, с каждым днем желающих вступить в него становилось все больше. Еженедельные встречи сделали Содружество к концу 1929 г. уже весьма солидной организацией. Численность ее достигла 20-30 постоянных членов. Первым председателем Содружества стал литератор М.В.Щербаков, благодаря которому за 4 года кружковая работа поднялась на большую литературную высоту. Программа деятельности «понедельниковцев» и серьезные цели превратили молодых литераторов Шанхая (по существующим тогда меркам) в весьма приличных работников литературного труда. В Содружество «Понедельник» могли входить исключительно лица, имевшие известный литературный стаж и представившие свои печатные труды в виде книг, статей и т.д. Для Павла Северного это не представляло труда.

Первой зафиксированной в периодике датой участия П.Северного в заседаниях «Понедельника» стала осень 1929 года, то есть как раз время учреждения этого литературно-художе¬ственного объединения. На пе¬р¬вом своем «Понедельнике» он читал отрывок из своей пьесы «Тургеневская сказка» (в дальнейшем он переработает эту пьесу до повести). Темой ее послужило последнее пребывание И.С. Тургенева в России, в имении своих друзей перед окончательным отъ¬ездом за границу в 1881 г.

«Соединяя историческую канву с творческим вымыслом, — писал критик, — автору удалось нарисовать, со свойственной ему теплотой, серию глубоко трогающих картин, в которых рядом с живым образом великого русского писателя встают его друзья, послужившие прототипами для «Дворянского Гнезда» и «Первой Любви».³

На следующем заседании «Понедельников», уже в начале 1930 г., Павел Северный прочел свою драму «Элегия Калинникова». «Тема пьесы, — писал журналист, — очень актуальна: красивая русская женщина, потеряв мужа и сына в СССР, попадает в Берлин и со злобы и отчаяния превращается в кокотку высшего полета, несколько богатейших берлинцев покорены непонятным для них обаянием, исходящим от этой женщины. Один из них стреляется, но женщина начинает искренне любить другого, жертвует собой для сохранения его семьи».⁴

Молодой литератор Северный был весьма профессиональным чтецом. После чтения своих произведений в последний час заседания Содружества обычно предлагалось прочесть одно произведение по собственному выбору (т.е. чужие стихи или прозу). «С не меньшим успехом П.Северный, — писал критик, — прочел одно из последних стихотворений Эммы Трахтенберг, полное характерной для молодой поэтессы интимности и углубленности».⁵

Ядро Содружества считало необходимым готовить и читать доклады на литературоведческие темы, разбирать статьи из литературных сборников, выходящих в Европе, обсуждать проблемы современной литературы. Тон серьезного образования в литработе задавал председатель, талантливый шанхайский писатель и литератор Михаил Щербаков. Подобно многим русским литераторам Дальнего Востока, он не был профессиональным писателем, по образованию был физиком, по профессии – военным летчиком, много знал из жизни Сибири и Крайнего Севера, был влюблен в море и в людей моря: много писал о жизни рыбаков и моряков. Любимой темой была тема противостояния стихии и человека. Безусловно, его можно назвать самым эрудированным и серьезным учителем в составе Содружества. Так, именно ему принадлежит заслуга придания работе «Понедельника» серьезного направления, назовем несколько его докладов: «О ритмике русского стиха и ее новейших исследованиях (работа Андрея Белого и его кружковцев)», «Три месяца работы «Понедельника», «Чего не хватает литературе Дальнего Востока». Читал М. Щербаков на заседаниях и отрывки из своих произведений: «Китай недвижный», «Шанхайские миниатюры» и другие.

В начале 1930 года Щербаков в краткой речи определил будущие планы и задачи этого литературно-художественного объединения: «…К сожалению, писатели и поэты по сравнению с работающими в других областях искусства никогда не имели необходимой школы и техники. Каждый начинающий поэт и писатель был предоставлен исключительно своему художественному чутью, должен был доходить до всех секретов своего мастерства собственным умом и собственными неудачами. Мало того, — лишь в самый последний период до войны на русском языке появились работы, касающиеся вопроса стихотворной техники и чистой эстетики, но она разбирала лишь произведения уже печатающихся авторов, и притом часто грешила близорукостью и «освободительной» тенденциозностью.

Мне кажется, что одной из первых задач «Понедельников» должно быть именно расширение художественного кругозора своих членов, по возможности, во всех областях искусства и всеми возможными путями.

Вместе с тем «Понедельники» должны попытаться создать здесь ту русскую литературную критику, которая пока на эмигрантском Дальнем Востоке не существует. Путь для этого – всесторонне обсуждение тех произведений, которые читаются на наших вечерах. Желательно, чтобы в нем принимали участие не только наши члены, но и наши гости, так как лишь из столкновения мнений рождается полное освещение вопроса.

Судьба занесла нас в Китай, страну с удивительной древней культурой и своеобразным художественным гением, страну вообще еще мало изученную и понятую на Западе. И поэтому я считаю, что нашим прямым долгом перед родной литературой является попытка возможно полнее отразить в своих произведениях духовный и внешне-бытовой облик Китая. И мне кажется, что если нашим «Понедельникам» удастся хоть отчасти выполнить намеченную только что программу, то мы с гордостью сможем сказать, что и мы принесли свой кирпичик на построение местами осыпавшегося, но отнюдь не развалившегося храма Великой Русской Культуры!»⁶   Работу «Понедельника» освещали две наиболее популярные русские газеты («Шанхайская Заря» и «Слово») и этим путем Содружество могло держать русское общество в курсе своей работы.

На одном из январских заседаний 1930 г., это заседание было посвящено П.Северному, именинник читал отрывок из своей повести «Призраки опийных снов», а М.Щербаков – часть своих «Шанхайских миниатюр». «Собрание приветствовало П.Северного, — сообщалось в газете, — по случаю 10-летия, исполнившегося со времени выпуска 1-й книги его произведений».⁷   Значит, первая самостоятельная книга писателя датировалась 1919—1920 годом.

На следующем заседании «Понедельников» П.Северный дочитывает свою «Тургеневскую сказку». «Пьеса Павла Северного, — писала газета, — не только блестяще выполнена со стороны сценической эффектности и красоты, но в то же время интересна по замыслу и актуальности, показывая столкновение русской «тургеневской» женщины прежнего типа и духовного склада с новой [женщиной], чьи «глаза не благословил при рождении Христос» и чье приближение смутно предчувствовал и боялся, судя по письмам, И.С. Тургенев. Собрание прослушало «Тургеневскую Сказку» с напряженным вниманием и затем долго обсуждало ее содержание». М.Щербаков прочел отрывок из своего фантастического романа «Бунт Машин», как опыт обоснования эстетического мировоззрения, а П.Северный продекламировал часть поэмы М.Спургота «Индульгенция Сатаны».⁸

На февральском заседании Содружества Председатель сообщил, что возникла мысль об издании своего литературно-художественного журнала, который должен называться «Понедельник». «Следом, — писала газета, — член правления Содружества П.А.Северный, уезжающий в Харбин, прочел свою драму «Потомок Ли-Хун-Чанга», принятую очень тепло. Интересная по замыслу, драма П.А.Северного благодаря своей красочности и напряженности действия, должна быть на сцене очень эффектной, т.к. и в читке захватывает слушателей. В ходе прощания председатель Щербаков и секретарь Содружества Н.К.Соколовский сказали речи. М.Щербаков и Н.Н.Янковская прочли стихотворения, посвященные П.А.Северному».⁹   В сентябре 1930 г. вышел первый журнальный сборник «Понедельник», критик писал о нем так: «Претенциозное заглавие предисловия «Наш лик» искупается содержанием. Эта книга, вышедшая в Шанхае после такого длительного перерыва (имеются в виду книги на русском языке) заслуживает всяческого внимания и должна быть у каждого, кому дорого русское слово на чужбине и у кого жив интерес к русскому творчеству. Беллетристический отдел представлен многими талантливыми работами… Павел Северный также представлен в отрывке, на сей раз из повести «Бронзовые боги». Отрывок озаглавлен «Молитвы серых лам»…».¹⁰

В период с 1930 по 1935 гг. вышло 5 сборников произведений писателей и поэтов под названием «Понедельник». За это время определилось ответственное ядро журнала, стало ясно, кто свои, кто попутчики, а кто просто так — для имени. Здесь были опубликованы произведения Всеволода Иванова, Арсения Несмелова и других, живущих в Харбине и Шанхае писателей. В 1933 г. общая численность членов Содружества в Шанхае достигла 45 человек. Среди них было 11 членов-кор¬респондентов, живущих в других городах и странах — в Харбине, Корее, Монголии, Франции, Италии, США, Бразилии и других местах. Остальные 34 человека, проживающие в Шанхае, являлись официальными членами Содружества. В 1934 г. писатель И.А.Бунин установил прямую связь с Содружеством и стал Почетным Председате¬лем этого объединения.¹¹

В феврале и марте 1934 г. Павел Северный читает на заседании «Понедельника» и в Еврейском клубе рассказы о Пушкине. Это были небольшие отрывки из будущей книги «Косая Мадонна». «Особенное настроение рассказом «Дуэль Пушкина», — писал журналист, — внес автор его, драматург Павел Северный. Автор пытался дать психологический рисунок переживаний великого поэта в ночь перед его роковой дуэлью с Дантесом. Артистическая читка автора и художественная ценность рассказа произвели большое впечатление».¹²

Обстановка в Содружестве была серьезной и сосредоточенной, и в отличие от других подобного рода кружков отличалась строгой дисциплиной. Литераторы старшего поколения если не управляли, то, по крайней мере, направляли творчество молодых членов Содружества, заставляя их размышлять и работать по «уже намеченному курсу» и придерживаться старых традиций.¹³  По возрасту П. Северный был ровесником М.Щербакова, считался достаточно маститым писателем. Поэтому к нему предъявлялись гораздо более строгие требования, нежели к молодым литераторам.

Как в области русской культуры, так и русского искусства, понедельниковцы стремились подобрать характерную национальную нить русских традиций, опутанную и спутанную революцией. «В этом отношении, — считали они, — мы консерваторы, если считать консерватизмом стремление идти в области искусства путем эволюции, а не революции. Это отнюдь не значит, что члены Содружества в своем творчестве отказываются от новых приемов и пополнения новых средств изобразительности, — содружники не хотят только терять родные идеалы, подвергаясь денационализации. И если такова обстановка, под влиянием которой мы находимся, — то пусть живая влага извечных родников Востока вскормит культурный мир, а не дыханье механического Запада, где человек с большой буквы стал только машиной».¹⁴

В содружество «Понедельник» входили также художники: В.А.Засыпкин, М.А.Кичигин, К.А.Батурин, поэтесса Н.Н.Янковская, художница С.Мосцепан, журналисты Н.Н. и А.А. Иваницкие, литератор П.А. Северный, поэты Арк. Пантелеев и Н.Светлов, поэтессы Анна Дальняя и И.В.Фрюауф, Д.А.Петрухин, писатель А.Д. Ненцинский и другие.¹⁵

С наступлением летнего времени «Понедельник» обычно прекращал работу, свертываясь до начала осени, но летом 1933 года группа шанхайских писателей (среди которых уже был и Павел Северный), то есть восемь членов Содружества, усиленно работали над коллективным авантюрным романом под названием «Тайна Бабблинг Вэлл Род».¹⁶  «Конечно, к этому произведению нельзя подходить как к серьезной литературной работе, — говорил Председатель Содружества М.В.Щербаков, — т.к. это был опыт написания коллективного романа без заранее разработанного плана, но, во всяком случае, во время его написания была проделана большая работа и, кроме того, она, несомненно, спаяла членов и заполнила мертвый летний сезон». Выпуск этого романа принес участникам приличный гонорар, что в условиях финансового кризиса было очень кстати.

«Не считая себя вполне удовлетворенным проделанной Содружеством работой, — комментировал М.В. Щербаков, — укажем, что это зависело, главным образом, во-первых, от прервавших деятельность событий 1931 года (военные действия японцев), остановивших выпуск нашего альманаха и, во-вторых, перерывом связи с Харбином. С другой стороны, — Содружество дает возможность членам внимательно следить за литературной жизнью Запада, главным образом, за жизнью приблизительно аналогичного нам так называемого издания молодых авторов «Числа», что убедило нас в правильности занятой нами общей позиции».¹⁷

Работа Содружества велась на протяжении нескольких лет. Руководители содружества М.В.Щербаков, В.С.Валь и др., тщательно готовились к каждому выступлению «перед широкой публикой»: программы были удачно скомпонованы, разнообразны, не утомительны, интересны, от начала и до конца хорошо выполнены. «Была, что самое главное, — писал критик, — воспроизведена атмосфера дружественной серьезности, хорошая, бодрящая атмосфера. Сразу чувствовалось, что у «Понедельника» есть свои традиции, есть руководящая десница, что собираются люди здесь для серьезной налаженной уже работы и преисполнены лучших намерений. Около «Понедельника» собралась группа востоковедов, которая хочет широко развернуть рамки своего общения с читательской массой. За последние годы «Понедельник» вырос, возмужал, набрался здоровых соков, научился заставлять с собой считаться. Нам больше всего понравилась та строгость и то чувство собственного достоинства, которые были явлены распорядителями в делах этого содружества. Может быть, этот консерватизм и не удовлетворит до конца молодые силы, зеленые всходы, которым, может быть, несколько холодно в среде местных мэтров. Но оставим мэтрам быть мэтрами, а молодежь, если ей в «Понедельнике» холодновато, может объединяться самостоятельно, что и проделала «Чураевка», о которой мы на днях с умилением писали и работу которой искренне приветствовали. Там все проще, непосредственнее, непринужденнее. Но есть своя прелесть в том, что в «Понедельнике» атмосфера холодновата, нравы строже, дисциплина тверже, старшим предоставлено если не командовать, то руководить работой младших, заставляя считаться с намеченной «генеральной линией» и с установившимися уже традициями».¹⁸

Примечания:

1. Числа. Сб. Париж, 1930—1934. Кн. 1-10. «Падение общего тонуса жизни, своеобразная апология смерти всегда была показательна для декаданса. …И рядом с этим — усталость и пресыщенность жизнью. Бессмысленность собственной жизни транспонирована в бессмыслие самой жизни, неверие в оправданность своего бытия создает философию неверия. Но как все это далеко от страстного богоборчества Достоевского и от его вызова «стенке». Там — напряженность искания, здесь — обреченность потери». Цит. по: А.Л. Бем – Числа. [prev. in:] Руль, 30 июля 1931, No 3244. Режим доступа: http://www.mochola.org/russiaabroad/encyclopaedia
2. Цит. по: Ю. Крузенштерн-Петерец. Чураевский питомник (О дальневосточных поэтах) // Возрождение (La Renaissance): ежемес. лит. -полит.журн. – 1968. – Дек. (№ 204). – С.45-70. — Ссылка по: Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Из-во ДВГУ, 2000. – С.173.
3. Слово, 25 декабря 1929 г. – С.5.
4. Слово, 1 января 1930 г. – С.20.
5. Там же
6. На заседании «Понедельника» 5 января 1930 г. // Слово, 24 января 1930 г. – С.4.
7. Слово, 15 января 1930 г. – С.9.
8. Слово, 23 января 1930 г. – С.4.
9. «Понедельники» 10 февраля 1930 г. // Слово, 12 февраля 1930 г. – С.5.
10. «Понедельник» // Шанхайская Заря, 21 сентября 1930 г. – С. 15.
11. Шанхайская Заря. – 1933. – 1 октября. – С.13; там же. – 1933. – 18 октября. – С.4; там же. – 1933. – 07 ноября. – С. 4; там же. – 1934. – 07 декабря. – С.3; там же. – 1935. – 01 января. – С.15; Слово. – 1938. – 26 октября. – С.4
12. На «Понедельнике» // Шанхайская Заря, 7 февраля 1934 г. – С.5; Удачный вечер в Еврейском клубе // Шанхайская Заря, 19 марта 1934 г. — С.4.
13. Понедельники // Слово, 12 января 1930. – С. 15.
14. Шанхайская Заря, 29 сентября 1933 г. — С.5.
15. Ван Чжичэн. Русская эмиграция в Шанхае. М., Русский путь, 2008. — С. 606-607
16. Стронин, Борис. Тайна Бабблинг Вэлл Род. Детективный роман. – Шанхай, Слово, 1937. – 159 с. 14 глав
17. Шанхайская Заря, 29 сентября 1933 г. – С.5.
18. Л.Арнольдов. На «Понедельнике» // Шанхайская Заря, 18 октября 1933 г. — С.4.

Стенограмма (часть 2)  (часть 1)

Слушатель: Спасибо! И в продолжение вопроса. Вы сказали, что три последних года вы также провели во Франции. У вас там был какой-то проект, вы там работали? Можно узнать поподробнее, что это была за работа.

Юрий Кублановский: Вы знаете, это, так сказать, даже немножко и смешно. Один зажиточный господин решил написать историю России от мамонтов до Медведева. Ну, и пригласил меня помочь ему в этом деле. Жена моя поступила учиться в школу Лувра, сам я, прикинув, подумал, что это собственно единственная возможность для меня еще раз перечитать все курсы русской истории, чего я здесь бы никогда не сделал. В-третьих, моя работа в «Новом мире» пришла к определённому финишу. За столько лет работы слишком многим стихотворцам пришлось отказывать. Все это взвесив, я решил согласиться на предложенный мне любопытный проект. И не пожалел об этом, заново переосмыслив всю нашу историю.

Нина Сытенко: Скажите, пожалуйста, что в основном вдохновляет вас на творчество? В вашей биографии были Соловки, тяжелый, казалось бы, край. Он вдохновлял вас? Были в тот период у вас стихи? Есть ли у Вас стихи о любви?

Юрий Кублановский: Что вдохновляет? Понимаете, ведь так однозначно и не ответишь. Это ведь не то что, увидел что-то, восхитился и запел, или вдруг решил «вот эту проблему я сейчас отражу». Нужно быть Евтушенко, чтобы писать такие стихи. Поэзия рождается совершенно неожиданно, спонтанно. Это удивительный феномен такой, процесс... Ведь можно год не писать. Не можешь просто даже два слова связать. Кажется, что слов не можешь спадежировать уже, а не то, что в сложить их в рифму... И вдруг, как писала Ахматова: «Божественный лепет, жестче, чем лихорадка оттреплет, и опять весь год ни гу-гу». Откуда это? Как это вдруг начинается? Бывает, продолжается неделю или несколько дней. Конечно, с годами это приходит все реже, все короче эти периоды. Вдруг начинается ускорение сознания, к тебе идут самые разные жизненные впечатления, и все, буквально любой предмет, ты можешь сразу одухотворить и превратить в слово. Это феномен, который не поддается полностью рациональному объяснению. Я пишу стихи с 15 лет, то есть скоро уже полвека. И все равно каждый раз присматриваюсь. Мне самому любопытно найти какие-то закономерности. И, может быть, найдя эти закономерности, как-то управлять процессом, пробовать акушировать его, чаще писать стихи и так далее. У меня не получается. Я не могу завести себя механистически. Я пишу только по какому-то наитию.

А Соловки, конечно... Я приехал на Соловки, окончив искусствоведческое отделение МГУ, богемным щелкопером. Только на Соловках я и узнал подробнее, что тут был концлагерь, потому что на экскурсиях попадались бывшие зеки. Впервые прочитал по-настоящему историю, почувствовал под собой этажи отечественной истории. И я с Соловков вернулся другим человеком. Собственно, только там, на Соловках, я и стал писать по-настоящему, как мне кажется.

Михаил Дроздов: А, правда, что вы жили на Соловках в келье, в которой отбывал наказание Дмитрий Сергеевич Лихачев?  

Юрий Кублановский: Да, причем мы жили в огромном корпусе братских келий. Музей только организовался. Жили в этом корпусе... Нас было всего шестеро. А морозы-то там страшные. Печку я топил круглосуточно. Спал не снимая тулупа даже зимой. Все равно настолько была низкая температура в этой комнате... А говорят, что когда там сидел Лихачев, у них даже не было стекол в окнах. Такая стояла жара, потому что 40 человек сидело, спрессованные тела. Дыханием так перегревали воздух, что даже в сорокаградусные морозы жили без стекол. Так мне рассказывали. Невероятная вещь. Гора Голгофа – соседний остров с Соловками, где располагался самый страшный лагерь для смертников. Когда я туда попал, там были еще глазки, решетки, надписи умирающих зеков на стенах. А два года назад я был там на освящении храма. Конечно, разве мог я в 1971 году предполагать, что это произойдет? Но даже тогда, как это ни странно, когда писал соловецкие стихи (к сожалению, их нет в этих книжках), я предсказывал, что это произойдет. «Еще бездействует Всевышнего рука, — писал я тогда, — но все вот-вот начнет преображаться». Все говорили тогда, что это риторика. А вот оказалось (поразительная вещь!), что эта страшная голгофская тюрьма превратилась в храм с прекрасными иконостасами. Бывают чудеса в жизни. Вот это чудо. Для меня – чудо.

Михаил Дроздов: А есть ли все-таки стихотворение о любви?

Юрий Кублановский: Найдем.

Михаил Дроздов: Ваша жена сейчас на конференции. Может, откроете нам, кому оно посвящено? (Смех в зале)

Юрий Кублановский: Это не открою и под пыткой... (Смех в зале)

Чтение стихотворений.

Михаил Дроздов: В 1970-80-е годы все-таки еще существовало понятие «русский Париж». И такие имена, как Александр Галич, тот же Виктор Некрасов, Владимир Максимов и многие другие, как бы сейчас сказали «звезды первой величины», они еще жили, существовали в этом городе. Есть ли «русский Париж» сегодня, как вы ощущаете? И остались ли еще люди, которых можно считать осколками того «русского Парижа»?

Юрий Кублановский: Да, я помню еще даже сына Столыпина. Он был тогда совсем старым, но приходил в храм на Рю-Дарю. Сейчас уже этого нет. Кстати, вот эти старые-старые русские особи, эти холеные (холеные не в смысле респектабельности, а в смысле породы), старики и старухи еще остались в Ницце, потому что там, возможно, лучше климат. Два года назад я был на пасхальной службе в Ницце и там увидел этих русских стариков, которых раньше можно было встретить и на Рю-Дарю в храме Александра Невского в начале 1980-х. А последний осколок «русского Парижа» – это Никита Алексеевич Струве. Больше каких-то заметных фигур нет.

Егор Переверзев: Юрий Михайлович, во-первых, спасибо вам за эстетичесткое удовольствие для тех, кто не имеет возможности общаться каждый день на хорошем русском языке. А вопрос будет такой. Из ваших слов я понял, что вы человек православный и имеющий отношение к православной русской культуре, духовной жизни. Но, вместе с тем, в православии одной из высших ценностей, как я это могу себе представить, является смирение. В ваших словах, в ваших стихах и вообще в вашей биографии я не почувствовал смирения. Как вы проживаете эти две ценности: бунт и смирение?

Юрий Кублановский: Наверное, поэты – плохие христиане. Ну, что тут скажешь? И я не первый такой плохой христианин, если мы вспомним и Пушкина, и Тютчева, и Блока... Конечно, есть какое-то внутреннее противоречие между поэтической авантюрностью и смирением православной молитвы, годового церковного круга и т.д. Я для себя так решил: не навреди. В отличие от современной поэзии, литературы и культуры, которая в значительной степени носит антиклерикальный характер и в России, и во всем мире, никогда в моей поэзии не встретишь ничего противохристианского или противоцерковного. Всегда, по большому счету, есть ориентиры именно на это. Это я считаю своим имманентным духовным долгом. А уж все остальное – это, конечно, дело и моей христианской совести, и моего духовника. Что тут скажешь? Если жить строго по церковным канонам... Я думаю, по ним не живет не только поэт, но и 99% людей других профессий. То, что вы назвали бунтом, конечно, это просто жизненная стихи. Стихия, которую в стихах и передаешь. Вы очень глубокий вопрос задали. Определенная двусмысленность всегда в этом есть. Не случайно многие люди, которые приходят в церковь уже в зрелом возрасте, моментально или очень быстро теряют всякий интерес к светской культуре. Неофиты подозревают культуру сразу во всех смертных грехах, перестают ею интересоваться, перестают читать. Они живут своей приходской жизнью и все остальное, культуру в особенности, держат на подозрении. Это явление я наблюдаю сам. У меня дочка — христианка, у которой 8 детей. У меня 8 внуков! У меня есть также сын, который, возможно, уйдет в монастырь... Это уже по жизни так получилось, что они лучшие православные христиане, чем я. Но они относятся все-таки ко мне и моей поэзии с уважением. Я знаю, что в этой среде, конечно, поэзия часто бывает на подозрении, как что-то от лукавого. И надо прямо сказать, что многие современные поэты дают для этого повод. И более чем... Богоборчество, вызов и возвращение билета Богу – это постоянные компоненты модернистского и постмодернистского искусства и всей современной идеологии. Потому-то современная культура и терпит фиаско и тонет, что она забыла Бога, оторвалась от Бога и сделалась богохульницей. Это большая трагедия всей нашей цивилизации.

Михаил Дроздов: А чувствуете ли вы религиозный ренессанс в России?

Юрий Кублановский: Я его острее ощущал при советсткой власти даже, чем теперь. Ренессанс – слишком высокое слово. Но обнадеживающие тенденции все-таки есть. Вот, я беру даже своих детей. Я же вижу их жизнь. Но, конечно, по сравнению с общей массой деградации и народного упадка порой кажется, что это все как слону дробинка, что это все действительно малое стадо. Очень незначительная часть молодежи сейчас имеет возможность сделать такой выбор, потому что она с тинейджерских времен уже оглушена современными соблазнами и нужно очень много сопутствующих обстоятельств, чтобы молодой человек сделал сейчас христианский выбор. Это очень непросто, я это понимаю. Не скажу, что в России есть для этого соответствующие условия, несмотря на, казалось бы, религиозную свободу, которую предоставили сейчас населению.

Слушатель: Извините, Юрий, такой к вам вопрос. Вы все-таки работник слова и, как мне кажется, можете наиболее честно и искренне ответить на вопрос о самоидентификации. Скажите, пожалуйста, как человек, который прожил столько лет в эмиграции, как человек с достаточно богатым жизненным опытом, в какой момент, за счет чего вы поняли свою принадлежность именно к русскому обществу, к русскому этносу? За счет религии, литературы, общества, менталитета?

Юрий Кублановский: Я думаю, за счет слова. Просто потому, что я пишу на русском.

Слушатель: То есть ваша профессия вам непосредственно в этом помогла?

Юрий Кублановский: В первую очередь моя профессия, очевидно, что это так. Моя профессия и моя настойчивая люовь к русской литературе и приверженность к ней. Понимаете, романы Достоевского были моими Евангелием и в 20, и в 30, и в 40 лет, и вся русская проблематика, русская философия... Я довольно рано узнал русских философов: Бердяева, Франка и других. Все это текло и течет по жилам. Отними от меня это, и от меня ничего не останется. Я весь только в русской проблематике по сути. И то, что происходит в мире, я всегда связываю только с ней. И все происходящее в мире мне интересно ровно настолько, насколько это отражается на России и на русском народе. Такое уж у меня устройство. Объясняю это, повторяю, своей профессией.

Слушатель: Вы много писали в эмиграции? Или все-таки тяжело было писать?

Юрий Кублановский: Все тяжелее и тяжелее, так что советская власть вовремя пала. Иначе можно было и заглохнуть, безусловно. Конечно, жизнь вдали от русского языка не способствует творчеству. Я начал подсыхать, но поскольку прошло только восемь лет, я вынырнул оттуда. Корпус стихов, написаный за границей, и сейчас достаточно дорог мне. Понимаете, лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии. Многое в русском языке и в русской проблематике открылось мне за счет того, что я был тогда удален от языка. Да и сейчас вот я не жалею, что эти три последние года я проработал и жил во Франции. Все становится только выпуклее. Или вот в 1990-е годы какой происходил разграб России, воровство! Я был поражен, насколько люди, с которыми мы вместе в 1970-е годы отстаивали против совесткой власти именно моральные ценности, как будто не видели всего этого. Завороженные антисоветской риторикой, они принимали всё безобразие Криминальной революции. И это близкие мне люди, мои товарищи! Может быть, именно за счет эмиграции я  смотрел на это все именно с той звезды, с которой надо смотреть на реальность, которая не дает глазам быть зашоренными. Так что, я думаю, что какой-то смысл, вообще в жизни и в путях, которыми она идет, очевидно, есть. Поэтому и эмиграцию, и все это я рассматриваю, как что-то промыслительное.

Слушатель: Как вам нравится в Китае и в Шанхае в частности? Что вы думаете вообще о развитии Китая за последние годы?

Юрий Кублановский: Когда в середине 1990-х годов я стал заведовать публицистикой в «Новом мире», я предложил только что вернувшемуся в Россию старшему сыну Александра Солженицына Ермолаю (он китаист) написать для «Нового мира» большую статью. И в 12-м номере «Нового мира» за 1996 год он опубликовал эту статью о Китае и начал ее с удивительно точной картины Шанхая. Я, кстати, сейчас в Шанхае ее нашел. Я редактировал тогда эту статью, потом, конечно, с годами что-то забылось, и только приехав в Шанхай, я подумал: «Где же я это читал? Где же? — А, так была же статья Ермолая Солженицына!». Ну, что тут можно сказать? Дисциплинарная идеология, добросовестная работа и потребление. Эти три вещи определяют Китай. Конечно, поражает урбанистическая мощь Шанхая и, очевидно, немереное богатство, раз сжигается столько электричества. Эйфелеву башню французы в 12 ночи гасят. Там электричество экономят, а здесь, я смотрю, коммунисты не скупятся. Шанхай выглядит так, как Елисейские поля, последние две недели декабря. Это терра инкогнито, которая в XXI веке о себе заявит. Безусловно, Китай будет иметь большую политическую силу, которая во многом определит физиономию середины XXI века. Так мне кажется.

Михаил Дроздов: Когда мы с Юрием Михайловичем встретились в Шанхае, он подарил мне два последних номера «Нового мира» за этот год (сентябрьский и октябрьский выпуски). Там опубликованы его дневники за 2008 год. Я успел за вчерашний день прочитать примерно половину. И с большим удовольствием и пользой для себя, надо сказать. Юрий Михайлович, расскажите об этих дневниках, о том какие у вас планы на их счет. В «Новом мире» опубликованы только ваши записки  2008 года, а ведь вы их ведете, насколько мне известно, гораздо больший период времени.

Юрий Кублановский: Эти мои дневники, «записи», как я их называю, отнюдь не были замыслены как проект, тем более, как долгосрочный проект. Это была именно внутренняя потребность, попытаться что-то зафиксировать. Тем более мне было 40 лет, я чувствовал, что память чуть-чуть начинает ухудшаться. Жалко было, что многие соображения, мысли и так далее просто вылетали в трубу, забывались. Как сейчас помню, в Мюнхене я сел на велосипед, поехал в ближайший супермаркет, купил большую объемную тетрадь и начал эти свои записи еще в эмиргации. Потом, когда я вернулся в Россию, я ведь вернулся в никуда. Первые три года я не имел угла, поэтому и не мог регулярно вести записи, да еще такого, так сказать, интимного характера, потому что они могли бы попасться на глаза тем, кому я бы не хотел их тогда показывать. Поэтому я вел их очень спорадически, допустим, раз в месяц и так далее. Только постепенно, когда жизнь моя вошла в определенную колею, становясь все старше и старше, я стал писать все регулярнее, чаще — через день, иногда и каждый день. И постепенно вся эта масса материала превратилась самым неожиданным для меня образом, поскольку я это не проектировал, в довольно широкую панораму послетоталитарной России 1990—2000-х годов. Когда тетрадь заканчивается, я ее запечатываю в конверт и отправляю на консервацию в РГАЛИ (Российский государственный архив литературы и искусства) с надписью, что запрещаю открывать этот конверт до 2020 года. Но перед тем, как отправить на консервацию очередную тетрадь, я вдруг подумал, а почему бы не попытаться напечатать дневники хотя бы за один год? Это, конечно, было непростое решение, потому что в этих дневниках очень высокий уровень интимности, и я знаю, что многих они могут задеть. Последнего я как раз боялся меньше, потому что давно уже не имею никаких отношений со столичной тусовкой. Тем не менее, я не думал даже, что и «Новый мир» пойдет на это, поскольку он сейчас находится в фарваторе общелиберального направления средней руки. Тем не менее, надо отдать должное главному редактору, который решился на эту публикацию. И вот они появились. Они появились, вызвав много разговоров. Я не жалею, что я их напечатал, но буду ли повторять этот опыт, пока не знаю, потому что все-таки это очень сильное сердечное самообнажение, а это вещь очень деликатная, непростая.

Михаил Дроздов: А вы и сейчас продолжаете вести эти записи?

Юрий Кублановский: Да, продолжаю, даже вот и в Шанхае.

Михаил Дроздов: Значит можно надеяться, что вы о нашем сегодняшнем вечере тоже что-то напишите? И, соответственно, после 2020 года мы прочитаем ваше мнение о русских шанхайцах? (Смех в зале)

Юрий Кублановский: Это я вам обещаю.

Егор Переверзев: Юрий Михайлович, я хотел бы вернуться к началу нашего разговора. Вы, говоря о книгах и о современности, высказали такую мысль, что экран может лишь воспроизводить информацию, быть проводником новостной информации, в то время, как художественная литература создана для книги. Эта мысль напомнила мне лекцию Умберто Эко в Московском государственном университете. Лекция называлась «От интернета к Гуттенбергу». И Умберто Эко говорил как раз о том, что, возможно, интернет является тем самым средством, которое позволит нам перейти от состояния глобальной деревни, толпы перед экраном телевизора к состоянию, подобному тому, которое возникает у человека, общающегося с книгой, то есть к состоянию полемики, к состоянию спора, в котором человек может взрослеть, изменяться и не превращаться в нечто среднестатистическое. Так вот, скажите, пожалуйста, как вы считаете, на сегодняшний день интернет может ли служить проводником и средством возвращения к книге, либо он все-таки является неким наследием и сопутствующим элементом телевидения и уводит нас от книги?

Юрий Кублановский: Конечно, уводит. Умберто Эко сам принадлежит к постмодернистской литературе. Он человек игрового сознания. Он интеллектуал, но очень связанный с коммерческим успехом. Он рассчитывает свои произведения. Конечно, они выше, скажем, чем произведения Акунина, но все-таки это не первичная литература, а игровая. Такая литература может уживаться с интернетом. Стихи Пушкина, Блока, проза Достоевского с интернетом уживаться никак не могут. Это мое глубокое убеждение. Я не думаю, что я говорю сейчас, как ретроград. Я об этом много размышлял, это мое выношенное. Я считаю утопией, что человек пересядет от телевизора к компьютеру и будет читать серьезную литературу на экране. Это еще один соблазн, а никак не возвращение к культуре. Вот такое мое личное мнение.

Егор Переверзев: Значит ли это, что мы теряем книгу?

Председатель РКШ М.Дроздов и Ю. Кублановский

Юрий Кублановский:

Боюсь, что да. К середине века мы можем потерять на 2/3 книгу вообще как таковую. И читателя книг... Я был недавно на Сахалине, выступал на филологическом факультете у филологов и не на первом курсе, а на третьем. В зале сидело человек шестьдесят. Трудно себе представить, ни один из них даже не слышал о журнале «Новый мир»! Мою фамилию знал только декан филфака, а ведь я печатаюсь достаточно широко. Так если сейчас на филфаке такая дичь, чего ждать в дальнейшем? Потеряем книгу, потеряем читателя. Все-таки музыка вливается в уши, картину видишь глазами, поэтому, хотя музыки современной хорошей нет и художников хороших современных тоже нет, но, допустим, когда проходит ретроспектива какого-то мастера в том же Париже, как вот сейчас идет там выставка Клода Моне, люди по пять часов стоят в очереди, чтобы попасть туда. Как у нас при Советской власти на «Мону Лизу». Концертные залы забиты. То есть потребность у людей видеть и слышать «настоящее», велика, особенно когда это «настоящее» визуальное или слуховое. А чтение требует особого усилия. От чтения, как я вижу, легче отвыкнуть, чем от визуальных источников искусства. Литература требует усилия, а поэзия тем более. Оказывается, потерять навык чтения легко, а потом уже и не обретешь. Кто не прочитал Достоевского до 30 лет, тот уже не прочитает. К Богу можно обратиться в зрелом возрасте, а к литературе обратиться еще труднее... Гораздо...

Слушатель: Еще один вопрос. Есть ли у Вас какие-либо любимые прозаики или поэты западные и русские? И как Вы относитесь к западной литературе?

Юрий Кублановский:  Я люблю ее во всем объеме... Что-нибудь от Томаса Манна или Джойса. Что особенно излюбленно? Я очень люблю Марселя Пруста. Поэтов... Я все-таки не настолько хорошо знаю языки, чтобы постигать поэзию на иностранных языках.

Слушатель: Но вы говорите на французском, очевидно?

Юрий Кублановский: На бытовом. Понимаете, читать Бодлера или Верлена так, как Пушкина или Мандельштама, чтобы улавливать нюансы, какие-то фонетические сюрпризы... Я не способен на это. А из наших поэтов ХХ века постоянно читаю Осипа Мандельштама, из старых – Пушкина, Лермонтова, Тютчева, в основном. Но все-время какой-нибудь поэт является моим спутником. Я не засну, не прочитав несколько стихотворений.

Слушатель: Каждый момент Вашей жизни ассоциируется, сопоставляется с определенным писателем?

Юрий Кублановский: Конечно, конечно.

Слушатель:  А кроме Мандельштама? Какую поэзию вы еще любите?

Юрий Кублановский: Всех люблю. И Пастернака, и Цветаеву, конечно, и Михаила Кузмина высоко ценю. Бродский... Мы были лично хорошо знакомы, и я к его поэзии тоже постоянно обращаюсь, хотя я все-таки люблю его не так, как русских классиков. В нем был уже некий элемент, так же как и в Набокове, отчуждения от русской традиции. Хотя сам Бродский говорил, что Набокова терпеть не может. Но, может быть, он его не мог терпеть именно потому, что видел сходство в чем-то и от этого сходства открещивался. Тем не менее, это очень большая, серьезная поэзия. Если я бываю в Венеции, обычно раз в 2-3 года, то обязательно заезжаю к нему на могилу. И вспоминаю и наше общение, и все остальное... Всего несколько было в моей жизни людей, общаясь с которыми я чувствовал, что нахожусь в присутствии гения, человека выше себя по данному ему Господом Богом. Я имею в виду свое общение с Солженицыным, Бродским, с недавно скончавшейся петербургской поэтессой Еленой Шварц – поэтом с огромным воображением. Немного было таких людей, но я их встречал. И Бродский, конечно, остался моим спутником, что и говорить.

Егор Переверзев: Прошу прощения у аудитории, я хотел бы задать достаточно узконаправленный специфический вопрос и все-таки затронуть тему постмодернизма, о котором вскользь уже говорилось в ходе нашего сегодняшнего вечера. Мой вопрос о метафоре. Вы знаете, у меня был вчера интересный разговор, в ходе которого я пришел к мысли о том, что поэтическая метафора имеет огромную силу и влияние на аудиторию. В какой-то момент, слушая поэта, внимая стихам, вдруг возникает ощущение, что ты все понял. Ощущение некоего такого понимания, которое уже граничит с действием, потенциально содержит действие. Настоящая сила поэзии и сила прозы — в этом. И в этот момент ты попадаешь под власть художественного слова. Имеет ли поэт право погружать человека, его сознание в пространство этой метафоры, откуда очень трудно вырваться, и которое неминуемо ведет к каким-то действиям, не всегда для этого человека благостно заканчивающимся?

Юрий Кублановский: Вы льстите поэзии, считая, что она имеет столь сильное влияние на человека. Я думаю, дай Бог, если бы так было на самом деле. Сейчас все-таки: прочитал, сплюнул, захлопнул и забыл, чаще всего бывает именно так. Да и основной поток современных стихов является стихами, отнюдь не рассчитанными на вживание в них. Не знаю даже, для чего они пишутся. Это явление уже превращается в какой-то огромный синдикат, со своими большими покровителями, большими олигархическими деньгами. Эти люди создают свои журналы, собирают симпозиумы. В этом состоит целая идеология: секуляризировать до конца русскую литературу, превратить ее в игру, сделать ее имморальной, сбросить учительство, как говорят, с корабля современности. Но всё это – пустое. А когда настоящая поэзия захватывает читателя, она может научить его только добру, закалить характер, с ней становится не страшно жить, она может только обогатить человека, и дать ему еще одно духовное измерение. Так что бояться тут нечего. Открывай томик Тютчева, погружайся в него и не ошибешься.

За несколько дней до Пасхи 1949 года в лагерь прибыл архиепископ Иоанн Шанхайский (в миру Михаил Борисович Максимович). Владыка Иоанн был маленького роста, худой, с темной бородой и волосами и носил простую черную рясу и клобук. Он полностью посвятил себя служению Богу и людям, совмещая аскетизм с добрыми практическими делами. Задолго до эвакуации на Тубабао он создал в Шанхае приют Святого Тихона Задонского для китайских мальчиков-сирот, которых крестили в православие и которым давали в приюте русское среднее образование и обеспечивали кров, стол и одежду. Приют Святого Тихона Задонского, как и другой шанхайский православный приют — Святой Ольги для русских девочек-сирот, был вывезен на Тубабао.

Прибытие на Тубабао архиепископа Иоанна Шанхайского было событием исключительной важности в духовной жизни лагеря, и вот как, по словам А.Н. Князева, его встречали:

На Тубабао прибыл Владыко Иоанн Шанхайский на джипе и сразу проследовал в Свято-Богородицкий собор, где был встречен иеромонахом Модестом, иереем отцом Филаретом Астраханским и протодиаконом отцом Константином Заневским и архиерейским хором во главе с Г. Агафоновым. Собор был переполнен почитателями Владыки. После молебна и чашки чая Владыко проследовал в Свято-Серафимовский храм, где его встретили также колокольным звоном, а в храме — протоиерей отец Афанасий Шалобанов и отец Николай Колчев, иеромонах отец Николай и диакон отец Павел Метленко. Пел хор под управлением И.П. Михайлова. После краткой службы Владыко отправился в Свято-Архангело-Михайловский храм, и здесь его встретили колокольным звоном протоиерей отец Матвей Медведев и отец Давид Шевченко с хором во главе с М.А. Шуляковским¹.

В субботу 23 апреля 1949 года архиепископ Иоанн Шанхайский отслужил первую на Тубабао Пасхальную службу в Кафедральном соборе, которую одна из очевидцев этого события, Т.А. Ступина, запечатлела такими словами:

В Пасхальную ночь дорога к собору на гору была освещена горящими плошками, а сама церковь стараниями молодежи была иллюминирована электрическими лампочками.

Издали глазу представала картина духовной красоты, а в душе поднималось чувство восторга.

Великолепно, восторженно Владыко Иоанн служил Пасхальную службу — заутреню и литургию, радовалось и ликовало сердце, и чувствовалось, что сам Христос был с нами. На заре восходящее солнце озаряло лучами природу жгучей красоты. Легко возвращались домой — в палатки, чтобы «разговеться» — ведь был даже кулич, и соседке посчастливилось достать яички²).

А вот впечатления уже упомянутой поэтессы Ольги Скопиченко о первой Пасхе на Тубабао:

Итак, в первый день Пасхи лагерь, принарядившийся, веселый, на время позабыл все будничные невзгоды, церкви были переполнены нарядными островитянами, в палатках красовались нарядные столы, украшенные куличами, цветами, у некоторых особенно искусных хозяек оказались даже пасхи, ну не совсем такие, как обычно, но все же напоминающие настоящую пасху. Лагерные улицы, которые мы с таким усердием выкладывали пару месяцев щебнем, чтобы не затонуть во время тропических дождей, эти наши улицы были полны визитерами. А сказать по правде, нигде у визитеров не было такой возможности сделать за день буквально сотню визитов, как в нашем Тубабаовском городке, — до каждого района рукой подать, а знакомых почти весь лагерь³).

На эту же тему находим следующую запись в дневнике А.Н. Князева:

Заутреня в ночь на Воскресенье собрала полные храмы как Кафедрального собора, так и других церквей православных и католической восточного обряда. На первый день Пасхи в палатке Русской Эмигрантской Ассоциации были с 10-ти часов утра устроены взаимные поздравления для всех православных жителей лагеря. Взаимные поздравления посетили филиппинские власти во главе с представителем президента г-м Юхинио и местной Филиппинской администрации, а также прибыл мэр острова и поселка Тубабао г-н Кабонсе. Присутствовали также представители администрации ИРО — капитан Комбс, суперинтендант лагеря, и г-н Боген, и представители национальных колоний. Играл Русский духовой оркестр под управлением П.Ф. Тебнева в полном составе сорока пяти человек. Палатка была декорирована флагами ИРО, Филиппинской республики и русскими национальными. Тысячи православных жителей лагеря перебывали в этот день на взаимных поздравлениях. Одеты были люди в городские наряды: мужчины в брюках и пиджаках, при галстуках, а дамы в длинных нарядных платьях. Единственной данью тропикам оставалось — широкополое соломенное сомбреро...⁴)

Свое пребывание на Тубабао, которое продолжалось около трех месяцев, владыка Иоанн посвятил удовлетворению духовных нужд своей паствы и знакомству с нашей повседневной жизнью. Он покинул лагерь 12 июля 1949 года, направляясь в столицу США, Вашингтон, где хлопотал перед американским Конгрессом о предоставлении тубабаовцам права на постоянное жительство в США. За время пребывания в Вашингтоне владыка Иоанн основал там приход Русской православной церкви за границей, известный ныне как Собор Святого Иоанна Предтечи, и участвовал в составлении приводимого ниже «Обращения русских иерархов к правительствам мира»:

Достопочтимым: Президенту США Гарри Трумэну, Президентам Аргентины, Бразилии, Филиппин, Венецуэллы, Пэру, Премьер-Министрам Австралии и Канады, Генералу Мак-Артуру, Международной Беженской Организации Женевы и таковой же в Вашингтоне. Епархиальный Съезд Американской и Канадской Архиепископии, Русской Православной Церкви Заграницей, состоящей из семи Епископов, священников и представителей тысяч мирян, постановил обратиться к Вам с ходатайством об облегчении судьбы эвакуированных из Китая русских, оказавшихся фактически пленниками на острове Самар. Жизнь там становится невыносимой. Тяжелый сезон тайфунов наступил, а палатки, в которых приходится людям жить, пришли в разрушение. Жилищные условия Лагеря могут быть оценены недавним фактом крушения барака, предназначенного служить убежищем на случай тайфуна, и произошло это в солнечный день... Около 80% переболело от перенесенных тропических болезней, силы их истощаются. Внезапный тайфун может уничтожить все постройки Лагеря и причинить неисчислимые бедствия его обитателям... Если они погибнут жертвой небрежности ИРО и равнодушия Мира, ответственность должна пасть на виновников этого события, которое заслуживает наименования преступления против Бога и людей... Мы, представители Русской Церкви Заграницей, послушные велениям своей совести, возвышаем свой голос и заявляем во всеуслышание, что приходит последний момент для помощи нашим соотечественникам на Самаре... Председатель Съезда Архиепископ Виталий, Архиепископ Шанхайский Иоанн, Секретарь Съезда Епископ Никон⁵.

10 декабря 1949 года «Обращение русских иерархов к правительствам мира» было зачитано во всех православных приходах лагеря⁶. Как показало будущее, старания русских иерархов принесли плоды: всех беженцев вывезли в конце концов с Тубабао и расселили по разным странам. О том, как происходило это расселение, я расскажу позже, а пока вернусь к описанию религиозной жизни тубабаовцев.

Кроме православных церквей, в лагере работала разместившаяся в большой палатке Свято-Покровская католическая церковь византийского обряда. Ее настоятелем был потомок князей Урусовых, отец Андрей Урусов, прилетевший на Тубабао с первой, рабочей группой беженцев из Шанхая 19 января 1949 года. Оказавшись в этой группе тубабаовских пионеров, он разделил их тяжелый физический труд и лишения, связанные с разбивкой лагеря. Отцу Андрею было не более тридцати пяти лет. Высокий и стройный, с красивым лицом, окаймленным аккуратно подстриженной русой бородой и с того же цвета шевелюрой, он был образован, блестяще владел русским и английским языками и пользовался особой популярностью у молодежи. С ней его тесно связывала пастырская деятельность и работа в рядах лагерной скаутской дружины, в которую он вступил сразу же после ее образования. Помимо ведения воспитательной работы со скаутами, он старался их обеспечить через свои связи необходимыми предметами — головными уборами, поясами, ножами, рюкзаками, скаутской литературой на английском языке и т.д. У отца Андрея также иногда собирались люди, чтобы по его коротковолновому радиоприемнику послушать музыку из Сан-Франциско или русскоязычную передачу «Голос Америки» из Нью-Йорка.

Отец Андрей общался с православным духовенством, и мне запомнилось, как он однажды в своей обычной «форме» — черной рясе и белом тропическом шлеме — ставил большую палатку для поселения в ней группы православных монашек. Через несколько месяцев по прибытии в лагерь отец Андрей заболел, и его пришлось эвакуировать с Тубабао. А.Н. Князев, который близко сотрудничал с ним по скаутской линии, сделал следующую запись об его отъезде:

17 июня 1949 г. Покинул лагерь настоятель Св. Покровского храма отец Андрей (Урусов). Его отправили в Манилу для лечения от последствий перенесенного воспаления легких и сильного переутомления. Проводить отца Андрея собрались все его почитатели и друзья, чтобы выразить ему свои чувства любви и симпатии и пожелать ему скорейшего выздоровления. Прощание носило трогательный характер, и видно было, что нелегко было уезжавшему и провожавшим⁷.

После своего выздоровления в Маниле отец Андрей уехал в США, а на посту настоятеля Свято-Покровской церкви его сменил отец Уилкокс. Англичанин отец Уилкокс отлично знал русский язык, но говорил на нем с сильным акцентом. До Тубабао, в Шанхае, он был директором католической школы St. Michael, специально основанной для русских детей. В этой школе, кроме английского языка, преподавали и русский. Помещением школы также пользовался Русский коммерческий институт.

Баптисты собирались в своем молитвенном доме-палатке. Была в лагере и палаточная мечеть, а синагоги организовать не удалось, потому что среди небольшого еврейского населения лагеря не набралось необходимых для кворума десяти правоверных евреев-мужчин⁸.

Из мероприятий культурного характера следует упомянуть самодеятельные спектакли, концерты и лекции, которые чаще всего проводились на большой бетонной площадке, оставшейся от американской военной базы (базу закрыли в 1947 году). На этой площадке, в шутку прозванной «Красной площадью», была сооружена большая деревянная эстрада⁹. На спектакли публика приходила со своими стульями и табуретами, которые ставили рядами. Из показанных на «Красной площади» представлений следует отметить миниатюру из лагерной жизни, написанную уже упомянутой Ольгой Скопиченко, которая также являлась автором изданного ротаторным способом на Тубабао небольшого сборника стихов под названием «У самого синего моря». Выступила на «Красной площади» и труппа балетмейстера Ф. Шевлюгина, поставившего «Цыганский табор» с исполнением популярного романса «Самарканд». А руководительница кружка друзей русских скаутов Г.С. Марчевская поставила по Гоголю пьесу «Майская ночь, или Утопленница»¹⁰).

В музыкальную жизнь лагеря большой вклад внес неоднократно упоминавшийся выше духовой оркестр под управлением П.Ф. Тебнева, первоначально состоявший из сорока пяти человек. Репетировал оркестр под открытым небом в своем одиннадцатом, «музыкантском» районе и, кроме выступлений в самом лагере, выезжал иногда на гастроли в соседние населенные пункты. Некоторые лагерные концерты давались по случаю праздников или в честь какого-нибудь события. Так, в записи А.Н. Князева от 30 апреля 1949 года сообщается о пасхальном концерте оркестра, в кратком отчете о котором сказано:

Концерт начался маршем Тэйке «Старые друзья». Большое впечатление произвело соло для трех кларнетов (Т. Паткеев, И. Реутт и Г. Воронов). Концерт собрал почти весь лагерь¹¹.

5 мая в честь приехавшей французской миссии оркестр Тебнева дал концерт, состоявший из произведений французских композиторов, а 26 июня того же года он выступал в честь посетившего лагерь высокопоставленного чиновника ИРО из Женевы Томаса Джемисона¹².

8 июня 1949 года, по случаю 150-й годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, на «Красной площади» состоялся вечер, посвященный великому русскому писателю. На вечере выступили профессор И.А. Пуцято с докладом о личности и творчестве Пушкина и профессор М.П. Головачев с докладом «О значении Пушкина в наши дни». Присутствовало несколько сот человек, наградивших докладчиков щедрыми аплодисментами¹³. До эвакуации на Тубабао Пуцято преподавал русскую историю в шанхайском Коммерческом училище и читал лекции на ту же тему в Русском коммерческом институте Шанхая. Головачев стал профессором международного права в очень молодом возрасте, еще до своего отъезда из Владивостока в 1922 году. Пуцято был маленького роста, тихим и скромным, в то время как Головачев был высоким, колоритным и красноречивым. После Тубабао Пуцято и Головачев поселились в Сан-Франциско. О дальнейшей судьбе Пуцято мне ничего не известно. Головачев умер в Сан-Франциско в 1956 году. До смерти он успел написать большую работу «Сибирское движение и коммунизм», хранящуюся в Бахметевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.

В лагере также устраивались проходившие в непринужденной обстановке немноголюдные собрания с чтением докладов и дискуссиями по ним. Мне запомнилась одна такая встреча, на которой докладчиком был бывший морской офицер, капитан второго ранга П.Ю. Фомин. Интересно и объективно Фомин рассказывал, как он, в составе военно-морских чинов Сибирской флотилии под командованием адмирала Ю.К. Старка, впервые попал на Филиппины в начале 1923 года. Флотилия Старка прибыла на Филиппины после захвата красными Владивостока в ноябре 1922 года. Сначала флотилия эвакуировалась из Владивостока в корейский порт Гензан, но вскоре после этого ушла в Шанхай. В составе флотилии, вышедшей из Гензана в Шанхай, было двенадцать кораблей, на борту которых было три тысячи человек, включая гражданских лиц и кадет Сибирского и Хабаровского корпусов. По дороге в Шанхай флотилия попала в шторм, два ее судна затонули, и с ними погибло несколько десятков человек. В Шанхае флотилии не разрешили остаться, и ей пришлось отправиться в Манилу. Но до отъезда из Шанхая Старк, несмотря на протесты местных властей, высадил на берег гражданских лиц и кадет¹⁴.

Со своей военно-морской командой и ее семьями Старк прибыл в Манилу, где американское военное командование встретило флотилию воинскими почестями и разрешило офицерам и их семьям сойти на берег. Однако, через несколько дней после прибытия в Манилу, оставшиеся на кораблях матросы, деморализованные потерей родины, тяжелым морским походом, лишениями и тропической жарой, подняли бунт против своих офицеров. Сразу же нашлись просоветски настроенные местные адвокаты, предложившие бесплатные услуги взбунтовавшимся матросам. Но бунт удалось ликвидировать, а старые, ржавые корабли продали на слом китайским скупщикам. Вырученные от продажи кораблей деньги Старк разделил между членами экипажа, большинство из которых покинули Филиппины, потому что не могли там найти работу и остаться на постоянное жительство. Некоторые участники этой эпопеи, включая самого Фомина, вернулись в Шанхай, где и поселились.

В лагере иногда праздновались юбилеи, имеющие значение только для определенной группы людей. Так, например, 26 ноября 1949 года воинские организации лагеря отметили день георгиевских кавалеров, а несколько недель спустя были отпразднованы годовые праздники Сибирского казачьего войска и 1-го Сибирского императора Александра I кадетского корпуса¹⁵).

Журналистская деятельность на Тубабао выразилась в издании ротаторным способом следующих газет: 1) еженедельник «Тубабао знает», с мая по август 1949 года вышло пятнадцать номеров; 2) «Антикоммунистический сборник» под редакцией А.В. Скрипкина, насколько известно, вышло пять номеров, все в 1950 году; 3) «Наш голос» под редакцией М.З. Артамонова, вышло десять номеров, все в 1949 году; 4) «Тубабао не знает» — скаутская юмористическая газета на русском и английском языках, вышло три номера в ноябре 1949 года, редакторами газеты были помощники скаутмастеров Г. Савицкий и В. Шуляковский; 5) «Еженедельное обозрение» под редакцией Ан. Ногайцева, вышло пять номеров — № 1 и 2 в 1949 году и № 3, 4 и 5 в 1950 году.

Ротаторным способом также издавались две газеты на пароходах, увозивших беженцев с Тубабао в страны их нового местожительства: 1) «Скаутер», вышло три номера на пароходе «Марин Джампер» под редакцией скаутмастера О. Левицкого (на этом пароходе беженцы ехали в Южную Америку, порт назначения — Парамарибо в Суринаме); 2) «Наш вестник» («Our Herald»), выходивший на русском и английском языках на американском военном транспортном судне «Генерал В. -Дж. Хаан» на пути с Тубабао в Сан-Франциско с 7 по 25 января 1951 года. Вышло пятнадцать номеров, последний — сувенирный. Об этой корабельной газете еще будет речь впереди. Постоянными сотрудниками «Нашего вестника» были: К. Богородский, В. Воздвиженский, А. Князев, Н. Моравский¹⁶.

Кроме лагерных газет, к нам и руки попадали: манильская газета «Manila Times» и приходившие иногда по почте из Сан-Франциско местные русские газеты, а из Германии газета «Посев». Первое время представителем «Посева» на Тубабао был Анатолий Коновец, а после его отъезда в Австралию — пишущий эти строки.

Одной из самых срочных задач, стоявших перед администрацией лагеря, было создание школы для детей в возрасте от пяти до четырнадцати лет, составлявших в первое время значительный процент населения «палаточного города». Школа была основана 18 февраля 1949 года, и вначале ее занятия велись на скаутской площадке в четвертом районе. Но в мае того же года она перебралась в находившийся в седьмом районе деревянный барак. В своих дневниковых записях А.Н. Князев так пишет об этой школе:

Состав учителей в 20 лиц ведет работу и в школе, и в детском саду, где малыши проводят утреннее время, не мешая дома своим родителям. Душой школы является ее учредительница Фрида Васильевна Блаш. Она также настояла перед ИРО об учреждении так называемого «Пункта питания», где дети получают особый рацион из наиболее питательных продуктов, как то: молока, пинат баттер (тертый арахис), фруктов и т.п. Особо слабым выдается масло и варенье¹⁷.

В конце моего пребывания на Тубабао, осенью 1950 года, я преподавал в этой школе. К тому времени стало очевидным, что большинство оставшихся в лагере переселится в США, и потому преподавание велось с упором на изучение Соединенных Штатов — их истории, географии, культуры — и на знание американского варианта английского языка. Я преподавал американскую историю, наспех готовясь к каждому уроку, пользуясь имевшимися в лагере скудными источниками. Несмотря на трудности, наша преподавательская команда всячески старалась дать своим ученикам необходимые знания для продолжения учебы в США.

Заканчивая этот раздел моего очерка, хочу упомянуть, что для развлечения лагерников все та же «Красная площадь» превращалась иногда в танцплощадку: из громкоговорителя раздавалась джазовая музыка в грамзаписи, под которую мы и танцевали. Другим видом развлечения были американские кинофильмы, бесплатно демонстрировавшиеся вначале под открытым небом, а потом в деревянном бараке. Из виденных там фильмов мне запомнился один, основанный на бегстве шифровальщика Игоря Гудзенко из советского посольства в Канаде после Второй мировой войны.

Для перемены обстановки и отдыха лагерники ходили, когда появлялись деньги, в расположенный по соседству филиппинский ресторанчик, чтобы закусить и выпить местного пива или коктейля из кока-колы и джина марки «Хинебра Сан-Мигель».

Примечания:

1. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
2. Ступина Т.А. О пути Дальневосточной эмиграции (Посвящается тубабаовцам). Окончание // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1990. 1 дек. (Папка Князева.
3. Скопиченко О. У самого синего моря... // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1988. 17 авг. (Папка Князева.
4. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
5. Там же.
6. Там же.
7. Там же.
8. См.: Lorenzo. More News from Samar: Letter to the Editor of the NCDN // NCDN. April 21, 1949.
9. Там же.
10. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
11. Там же.
12. Там же.
13. Там же.
14. См.: Петров В. Шанхай на Вампу. — Вашингтон: Изд. Русско-Американского исторического общества, 1985.С. 17–18.
15. См.: Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
16. См. там же.
17. См. там же.

или Маленький человек по пути в Царство Советское.

Часть вторая.

1944 год.

Начался период, когда я жил то с бабушкой, то с матерью и Юрием Николаевичем. Поначалу мы поселились в комнате на верхнем этаже трехэтажного дома, где, на мое  несчастье,  туалет  был  внизу,  а  лампочка  на лестнице не горела. Для меня было мучением ходить впотьмах. Однажды мать с мужем уехали на вечеринку и оставили меня одного. Я сделал уроки, поужинал и лег спать. Вскоре мне захотелось по маленькому в туалет. Открыв дверь я увидел устрашающую темноту, преодолеть которую у меня просто не хватало смелости. Я вернулся в постель, и долго корчился, пока стало совсем невмоготу. Говорят, что голь на выдумки горазда: на столе стояла большая чашка недопитого матерью чая. Зная, что она терпеть не может холодный чай и обязательно его выльет в раковину, я использовал чашку вместо ночного горшка. Господи, какое же это было облегчение — я моментально заснул сном праведника. Разбужен я был весьма резко часа в три ночи какими-то воплями и фырканьем. Горел свет, в середине комнаты стоял Юрий Николаевич и с ужасом рассматривал содержимое злополучной чашки. Не трудно догадаться, что произошло: вернувшись поздно домой, Юрий Николаевич решил допить холодный чай. Его не смутило то, что чашка была полна, и он отхлебнул хороший глоток. По моему он мне не простил этого до конца жизни.

Наши отношения с Юрием Николаевичем, складывались трудно. Я был очень своенравным мальчиком, а при его аккуратности и педантизме это приводило к конфликтам, при которых мать вставала на мою защиту горой. Как-то я без спросу одел его любимый галстук и пошел гулять. Вернулся, а дома скандал:  Ю.Н. и мать должны были идти в гости, но без своего любимого галстука Ю.Н. не захотел идти и демонстративно остался дома.

В общем, я стал курсировать между матерью и бабушкой — месяц тут, месяц там. В школе дела шли ни шатко ни валко. Мы с удовольствием издевались над своими преподавателями: то галоши прибьем гвоздями к полу, то хлопушку засунем под стул, и она выстреливает посреди урока. Больше всего доставалось преподавателю французского языка отцу Газолло. Он был итальянцем, высоким, чем-то похожим на образ Дон Кихота –  такой же нескладный и с длинной козлиной бородой. Конечно за это и за созвучность его имени мы   прозвали его козлом. При всем при том он был добрейшая душа и смотрел на все наши шалости сквозь пальцы. У него была привычка влетать в класс сразу после звонка и плюхаться с ходу в кожаное кресло. Однажды кто-то принес в класс автомобильный клаксон и мы решили «почудить» по крупному. Несколько человек не поленились для этого дела остаться после уроков. Мы отодрали кожаную обивку сидения, засунули клаксон в пружины и опять закрепили кожу. На следующее утро первый урок был французский. По своему обыкновению отец Газолло плюхнулся в свое кресло и раздался непотребный звук. Преподаватель вскочил, и звук повторился в другой тональности. В результате весь класс исключили из школы на три дня к нашей всеобщей радости. Родители ворчали, но сделать ничего не могли, так как по нашим рассказам плохим мальчиком был кто-то другой.

Бывали в школе и ЧП. Один из старшеклассников (здоровый такой бугай), получив пощечину от монаха-преподавателя, ответил оплеухой, от которой тот отлетел в угол. В школе началась буза, и был кинут клич «бей монахов». Прямо как в фильме «Республика ШКИД». Преподаватели попрятались кто куда, а мы от радости бросались чернильницами, от чего на стенах образовались темные подтеки, рвали тетради и классные журналы. Ну, прямо революция! Десять дней школа была закрыта. Потом было родительское собрание и нашим папам и мамам пришлось оплатить счета по ремонту школьного здания. А парня этого, конечно, исключили.

Вскоре я заработал свой первый «фингал», причем на политической почве. Некий Пастухов был ярым антисоветчиком, вернее сказать, таким его дома воспи­тали. Ну, вот с ним я слово за слово и сцепился. Он заявляет, что Сталин сволочь и диктатор. Я ему что-то оскорбительное в ответ. Он мне по уху, я ему в ответ в нос, он мне в глаз и мы вместе покатились по асфальту. Он был здоровым парнем и оседлал меня. Я же снизу молотил его и орал «Еще будешь?». Пришел я домой с великолепным синяком под глазом. Мать всплеснула руками, а Юрий Николаевич покатился со смеху, а когда узнал за что я заработал фонарь то и вовсе развеселился.

Еще будучи в английском колледже я вступил в бойскауты. Сколько нелепостей было сказано и написано нашей пропагандой о зарубежных скаутских организациях. Их клеймили как пособников империализма, обвиняли в развитии индивидуализма и т.д. и т.п. И то и другое чушь и надо сказать, что хуже нашей пионерской организации трудно что-либо придумать: вот где воспитывались тупость и лицемерие.

Я был заместителем начальника патруля «тюленей» в девятой независимой скаутской группе. Мы встречались регулярно в городе или на природе, учились вязать различные морские узлы, оказывать медицинскую помощь, ставить палатку, разжигать костер из мокрых дров, овладевать сигнализацией флажками и овладевали другими навыками. В нас воспитывалось чувство долга и стремление помочь ближнему. Форма скаутов очень красивая: шорты и рубашка с погончиками цвета хаки, многоцветный галстук, обозначающий скаутскую группу (дружину), перевязанный шнурком, цветные ленточки на левом погоне, обозначающие патруль (отряд). Фетровая шляпа с широкими полями и тремя углублениями по верху (как у американских шерифов). Ну, и обязательный атрибут скаута –  палка.

Были, конечно, и белоэмигрантские скаутские организации — они называли себя «разведчиками». Был и печально известный «гитлерюнг». После Сталинграда и успешного наступления Красной Армии и те и другие перестали маршировать по городу. Интересно отметить, что в Шанхае встречались моряки советского и немецкого торговых флотов. Обычно местные руководители старались разводить их по разным точкам, но как-то раз я был свидетелем крупной драки в ресторане Конкордия, что недалеко от нашего дома. Там гуляли наши моряки в компании местных русских, когда в ресторан ввалилась группа поддатых немцев. Что там конкретно произошло я не знаю — я просто видел как наши моряки выкидывали немцев через витражи второго этажа.

В этом году мать с Юрием Николаевичем переехали жить на территорию английского консульства. Дело в том, что во время войны Швейцария представляла интересы Великобритании в Китае. Будучи швейцарским гражданином Ю.Н. получил возможность пользоваться бесплатно жилыми помещениями консульства при условии поддержания их в нормальном состоянии. Мать к тому времени держала собаку — золотистый (американский) кокер-спаниель по имени Джой (радость). Эта сучка была на удивление ласковой и нервной. Каждое утро, когда сторож делал обход территории, она выбегала ему навстречу и мочилась  на его сапоги. Сторож настолько смирился с этой собачей привычкой, что молча подставлял ногу и ждал пока Джойка сделает свои дела.

Начались бомбежки Шанхая американской авиацией. Жилые районы города не страдали, так как Б-29 сбрасывали свои бомбы на промышленные и военные объекты и железную дорогу. Японцы установили зенитные орудия на всех высотных зданиях, но проку было мало, потому что американские самолеты летали выше их досягаемости. Тем не менее, они палили почем зря, и осколки сыпались на наши головы. В одно из воскресений осенью 1944 года мы с Ю.Н. отправились на велосипедах в промышленный район Хонгкью где накануне падали бомбы. Было любопытно посмотреть на результаты бомбежки. Не успели мы въехать в район, как над нами появились серебристые сигары американских Б-29. Японская противоздушная оборона, как всегда, проморгала начало налета и мы оказались в самом пекле. Никогда более я не крутил педали велосипеда с такой скоростью. Юрий Николаевич тоже показал рекордный результат. Едва мы влетели в ворота резиденции консульства, как взрывная волна опрокинула нас обоих. Было и смешно и страшно одновременно.

1945 год.

Пошел последний год войны. Мы узнавали о победах наших войск не только по радио и из советских газет и журналов. Каждую неделю в советском клубе показывали военную кинохронику. Мы туда ходили регулярно. Иногда в первых рядах сидели японские офицеры, сцепив руками эфесы своих самурайских мечей. Сидели они весь сеанс с каменными лицами и только когда на экране полыхали залпы «катюш» они громко со свистом втягивали воздух.

Победы союзных армий на всех фронтах не могли не сказаться на поведении японцев. Понимая, что дело идет к концу, они перестали зверствовать и, даже в концлагерях для американцев и англичан, режим был значительно смягчен.

Начался «отстрел» китайцев, которые сотрудничали с японцами. Занимались этим коммунисты и другие антияпонские группировки. Как-то под вечер у нашего дома раздались громкие хлопки. Бабушка моментально схватила меня в охапку и в дом. Через некоторое время собралась толпа и я, конечно, там. Смотрю, на земле лежит китаец в европейской одежде, а из головы течет кровь. Так, я впервые увидел смерть вблизи. Было совсем не страшно — просто любопытно.

Во время бомбежек я забирался на предпоследний этаж высотного жилого дома (Gascogne Apartments), прямо под зенитное орудие японцев. Было интересно смотреть как американские штурмовики громят поезда в районе товарной станции. Здесь тоже была смерть и тоже любопытство. Наверное, незнание порождает бесстрашие. Подтверждение этому я получал и в дальнейшей жизни, когда только незнание спасало меня от ужасов страха.

Чем ближе конец войны, тем смелее выступали анти­японские силы. Во время войны не хватало наличных денег и в ходу были почтовые марки. Выпуск новых банкнот в 1945 году ознаменовался политическим скандалом: в орнаменте банкнот были вплетены английские буквы «USAC», что расшифровывалось как «United States army coming», т. е. «американская армия придет».

Занятия в колледже Святого Михаила шли своим чередом. Я принимал участие в художественной самодея­тельности и читал басни со сцены. Зрелище, вероятно, было уморительное: стоит мальчонка (я всегда был маленького роста) и каждую минуту дергает головой……...

С курением у меня были сложные отношения. Мать начала курить в 19 лет и смолила с утра до вечера. Это меня ужасно раздражало (не знаю почему) и я пытался ее отучить от этой привычки. Во время войны было трудно с сигаретами (а мать всегда курила американские «Кемел») и она покупала табак и сама крутила сигареты. Один раз я подсыпал в табак целую кучу спичечных головок и сигареты стали взрываться. Задницу мне отполировали за это. У одного моего соученика отец был врач и через него я получил флакон розовой жидкости. Мне было сказано, что надо вливать матери в чай по столовой ложке и это отобьет у ней охоту курить. Я так и сделал. Несколько дней я незаметно подливал лекарство в чай матери. При попытках закурить у неё начиналась тошнота и она сначала ничего не понимала. Вскоре у неё закралось подозрение, а после того как мать нашла флакон с лекарством дома был скандал. Так она и курила почти до самой смерти.

9 мая 1945 года мы услышали весть о капитуляции фашистской Германии. Не стоит описывать ту радость, которую мы все испытывали. Многие собрались в Советском клубе и на радостях надрались. Моряков с теплохода «Смольный», которые регулярно курсировал между Владивостоком и Шанхаем, напоили так, что всю команду везли на теплоход в машинах навалом. Все жили ожиданием конца той войны, которая могла изменить и нашу жизнь.

Когда Советский Союз объявил войну Японии, все, в том числе и сами японцы, поняли, что это начало конца. До нас доходили слухи об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, но представить себе весь ужас свершившегося никто не мог. 14 августа пришло сообщение о капитуляции Японии и уже накануне, в японской жандармерии, рубили насмерть служебных собак. В этот день раскрылись ворота концлагерей и иностранцы рассыпались по ресторанам и барам отмечать окончание войны. Японских солдат, которые охраняли Советский клуб после того, как СССР объявил войну Японии, просто втащили в клуб и напоили водкой.

Последние два года войны Юрий Николаевич работал в штате швейцарского Красного Креста и помогал распре­делять продукты питания в концлагерях. Конечно, кое-что перепадало и семье: яблочное варенье в бочках, в которых уже заводились черви, патока, арахисовое масло. Я смешивал арахисовое масло с патокой и намазывал на хлеб. Так вкусно было, хотя зубы вязли в этой клейкой массе.

В начале сентября, после официального подписания условий капитуляции Японией, в Шанхае приземлился первый американский самолет. Бомбардировщик совершил посадку на Ханджоуском шоссе, так как все аэродромы были разбомблены. Среди встречавших американцев был и Ю.Н. В тот день он принес домой несколько американских военных рационов. Они были упакованы в картонные коробки (размером чуть меньше обувной) и залиты воском. Впервые я попробовал, так называемое, тропи­ческое масло (которое не плавится), консервированную ветчину, растворимый кофе и различные соки в порошках.

Через некоторое время на шанхайский рейд встали корабли седьмого флота США. Что тут началось! Город как будто сошел с ума. Бары и бордели вырастали как грибы после дождя. Американская матросня с пачками долларов носились на джипах по городу в поисках развлечений. Они останавливали мальчишек и предлагали им доллары, если те отведут их к «девочкам». При желании эти мальчишки получали возможность «отведать» тех же девочек. Мой приятель Дима Лунев рассказывал, как он несколько раз сопровождал американцев и в свои 14 лет успел несколько раз потерять невинность. Он и меня приглашал по-приятельски принять участие в таких походах, но я как-то стеснялся всего этого.

Вообще, я был ужасно стеснительным, даже со своими друзьями. Когда мне было лет десять, в соседнюю квартиру (через стенку) переехала семья Нурмухамедовых. Их единственный сын, Северьян (Сева, как я его звал) был одного возраста со мной и мы, естественно, подружились. Вместе лазали по заборам, вместе совершали ночные набеги на огороды китайцев, прихватив с собой хлеба и соли, где с упоением поедали немытые лук и чеснок. Вскоре мы оба заразились глистами, что неудивительно, т.к. китайцы поливают огороды фекальными массами. Нам страшно нравилось забиваться в какие-нибудь щели или ящики и сидеть там часами, перешептываясь. Мы как бы прятались в свой маленький мир и чувствовали себя защищенными. Там же мы устраивали «концерты», играя на расческах с бумагой. Нас страшно удивляло, что взрослые, ну никак, не хотели оценить наши музыкальные способности…

1946 год.

Этот год ознаменовался событием: я познакомился со своим отцом. Произошло это как-то буднично и в самом, казалось бы, неподходящем месте. Мы с Ю.Н. и матерью были на городском ипподроме и смотрели собачьи скачки. К нам подошел какой-то мужчина и заговорил с матерью. Когда он ушел я поинтересовался кто это был и мать, буднично так, сказала, что это был мой отец. Затем она меня спросила: хотел бы я с ним познако­миться? Я ответил согласием.

Я вспоминаю, что вскоре после того как мать стала часто видеться с Ю.Н., мы как-то гуляли и я, вдруг, заявил Юрию Николаевичу: «Я бы хотел, чтобы вы были моим папой». Вот не могу вспомнить в связи с чем это было сказано. Ю.Н. был страшно смущен, и они долго смеялись. Вероятно, мои слова обсуждались и, не исключено, что сыграли свою роль в их сближении.

Очевидно, мать договорилась с отцом, потому что он вскоре приехал ко мне, когда я был у бабушки. Он был очень растроган, повел меня в кафе, где представлял знакомым в качестве старшего сына. Помню, мы зашли в обувной магазин, где отец купил мне пару туфель. Одевая их на мои ноги, он целовал мои коленки.

Вскоре я познакомился с женой отца (Ниной Павловной) и своим младшим братом по отцу Алексеем и стал бывать у них дома. Нина Павловна была зубным врачом по специальности, но предпочитала сидеть дома и часто страдала мигренью. Квартира была довольно запущена и отец, прибегая с работы в перерыв, занимался стиркой и готовкой. В то время он работал главным инженером в Палас Отеле — крупнейшей гостиницы в Шанхае. Он как-то взял меня с собой и показал личные апартаменты миллионера Сассуна, который владел огромным количеством недвижимости по всему миру. Все комнаты были устелены персидскими коврами, а выложенная черным мрамором ванная была размером больше чем наша столовая. Я впервые увидел роскошь, а ведь это было «дежурное» жилье, так как владелец появлялся очень редко.

Мои отношения с семьей отца сложились неплохие: я бывал у них, ходил в кино с Ниной Павловной, играл с Алешкой, который был на 10 лет младше меня. Отец выделял через мать какие-то деньги на мои нужды, но это были небольшие суммы, так как он обеспечивал не только свою семью, но и своих родителей. Надо сказать, что дед Николай Алексеевич перестал работать в 45 лет и потребовал, чтобы сын (мой отец) его содержал. Таким образом, у моего отца хватало забот.

Английское консульство опять заработало и мать с Ю.Н. переехали в старый двухэтажный дом на окраине. Мы жили в одной комнате на втором этаже, а на первом жила пожилая женщина  с дочерью (разведенной) и внучкой Пусей.  Там  удобства были только на улице и по одной комнатке на каждом этаже использовали под туалет (ведра) и ванную (таз).   Случались и ЧП бытового характера. Как-то я разжигал примус на кухне, чтобы вскипятить чай. Для розжига мы пользовались спиртом (не дай Бог, какой-нибудь алкаш прочтет эти строки — убьет за порчу продукта). Я не успел подкачать примус, а спирт уже погас. Взяв трехлитровую бутыль со спиртом, я стал подливать и, конечно, вся бутыль полыхнула. Со страха я  ее  бросил  в  раковину, где  она  благополучно раскололась, и пламя охватило шторы. Надо отдать мне должное: я не убежал, а схватив полотенце быстро сбил пламя и, открыв кран, водой смыл спирт в канализацию. Шторы я связал так, что обгоревшие края не были видны. Я долго об этом ни кому не рассказывал. А ведь могли все сгореть, так как дом был деревянный.

Проживание в одной комнате создавало определенные трудности. Когда, вечером, все укладывались спать, то начинались мои мучения. Я всегда долго вертелся, прежде чем заснуть, и мать и Ю.Н. шикали на меня и покрикивали, чтобы я не крутился на раскладушке и быстрее засыпал. Ю.Н. в то время работал на алюминиевом заводе и вставал очень рано — часов в полшестого или в шесть, чтобы успеть на работу. Он очень тщательно брился и одевался, долго ходил по комнате. У нас был будильник с противным и резким звонком. Мало того, что все это мне мешало спать, так Ю.Н. перед уходом будил меня в школу самым садистским способом. Гнусавым голосом он выводил бесконечное: «Вставани-и-и-е! Вставани-и-и-е!» пока я, озверев, не соскакивал с кровати. Он довольно хихикал и уезжал, а я спросонья бродил по комнате и натыкался на мебель. Однажды я решил ему «отомстить» и, после того как он завел будильник, незаметно переставил его на четыре часа утра. Будильник прозвенел, и я краем уха слышал, как Ю.Н. выполняет все свои процедуры. Затем я услышал, как он чертыхнулся (увидел время). Минуты две стояла тишина и я, довольный, начал проваливаться в сладкий утренний сон. Очевидно, Ю.Н. смекнул чьих рук было дело и стал меня будить. Я брыкался и не хотел вставать. Тогда он схватил меня в охапку и вылил стакан холодной воды на голову. От моих воплей проснулся весь дом. Дальше было еще интереснее. Ю.Н. заставил меня сесть за уроки следующего дня, и стоял над моей душой пока не пришло время ему ехать на работу. Воистину: за что боролся, на то и напоролся!

Вскоре Ю.Н. с матерью перебрались жить на территорию пустующего загородного поместья по Ханчоускому шоссе. Там стояло несколько коттеджей и владелец предоставил один из них Ю.Н. при условии, что он будет присматривать за поместьем. Я опять курсировал между матерью и бабушкой. Всю неделю, когда надо было ходить в школу, я был у бабушки, а на выходные ехал за город к матери. К тому времени у Ю.Н. появился мотоцикл английской марки «Royal Enfield». Это была военная машина с двухтактным двигателем, и ее можно было разобрать одной отверткой и ключом. Я любил ездить с Ю.Н. на заднем сидении и однажды получился конфуз. Мы ехали за город с рынка, и у меня между ног стоял мешок с провизией. Надо сказать, что время было тревожное, обострились отношения между гоминдановцами и коммунистами и на многих перекрестках и на всех выездах из города были полицейские заставы. Европейцев пропускали без досмотра. Дороги обычно перекрывали «рогатками» (деревянные крестовины с колючей проволокой) и оставляли узкий проход для пешеходов. Вот в этот проход Ю.Н. и направил мотоцикл, а так как я сидел раскорячив ноги, то они зацепились за края рогатки и я грохнулся на землю, а Ю.Н., не заметив пропажи, помчался дальше. Минуты через три он вернулся и с удивлением спрашивает меня (а я все сижу на асфальте): «Куда это ты делся?».

Второй конфуз (и очень пахучий) произошел когда я вечером на велосипеде подъезжал к поместью через поле, решив сократить дорогу. Я не заметил что по всему полю были разбросаны ямы с жидким фекальным навозом для удобрения. Сверху они подсыхали и образовывали коричневую пленку, которая сливалась по цвету с глиной. Вот в такую яму я и угодил со своим велосипедом. Вляпался по самый пояс. Бросив велосипед, я побежал домой. Увидев меня, а главное «учуяв», мать схватилась за рот руками, а Юрий Николаевич взял меня за шкирку и, затолкав в ванную, стал поливать из шланга. Они долго ржали и выразительно прикрывали нос, когда я появлялся в комнате. От меня действительно воняло настоянным говном и никакая ванна и одеколон не могли перешибить этот дух.

К моему удивлению к нам за город стал приезжать отец и принимать участие в вечеринках, которые мать иногда устраивала. В тот год лето мы провели на берегу Тихого Океана в маленькой деревеньке Чапу. Неподалеку находилась территория какого-то центра отдыха, окруженная высоким забором. Движимый любопытством, я оттянул одну из досок в заборе и заглянул внутрь. Каково же было мое удивление, когда я увидел, там среди других, несколько монахов из нашей школы в плавках и рядом с ними молодых девиц, тоже не очень одетых. Для меня, верующего, это было потрясением. Ведь я регулярно ходил в церковь с бабушкой, исповедовался и причащался. Надо сказать, что у меня уже были сомнения насчет честности наших духовных пастырей. Еще в бытность интерната мать отметила мой день рождения тем, что привезла к ужину несколько тортов. Они были выставлены на столы для угощения моего класса. Я видел, что после ужина осталось более половины тортов и обрадовался, что назавтра мы опять сможем побаловаться сладким. Каково же было мое удивление и возмущение, когда на следующий день, на мой наивный вопрос: «А где торты?» мне ответили, что мы же их съели накануне.

Мои скаутские дела продвигались успешнее, чем школьные. Во-первых, я получил медаль за участие в скаутском движении в условиях японской оккупации. Она была выполнена из серебра в форме щита. В верхней части были звезды по количеству лет, проведенных в скаутском движении во время войны. Я получил медаль с тремя звездами, в то время как я был в скаутах всего два военных года. С присущей молодости (только ли молодости ?) бескомпромиссностью я стал требовать, чтобы мне заменили медаль. Никакие уговоры старших на меня не действовали. Очевидно, в их глазах я выглядел полным идиотом. В итоге я своего добился и заслуженную медаль мне вручали безо всякой торжественности. Вероятно, я сохранил этот «идиотизм» ибо очень часто в жизни поступал из принципа, хотя это было и невыгодно и вызывало недоумение, а то и насмешки окружающих.

Мои школьные дела, особенно математика, требовали срочных мер. Мне опять взяли репетитора — господина Бегамана, который преподавал в нашем же колледже. Он был наполовину филиппинец, наполовину китаец и страшно бедствовал, едва зарабатывая на пропитание своей большой семьи. По созвучию фамилии его дразнили «beggarman» (бегарман), т.е. попрошайка, нищий. Такие частные уроки, как со мной, помогали ему держаться на плаву. Мне он преподавал алгебру. Прилежание у меня было никудышнее и мы больше трепались чем занимались делом. Нередко он оставался у нас на ужин, и надо было видеть с каким аппетитом он  ел.

С Бегаманом у меня связано чувство огромной вины. По молодой дурости, наслушавшись разговоров старших ребят и не очень вникая в суть сказанного, я как-то встретил его словами: «Привет полукровка!». Когда я увидел его лицо, я жалобно заблеял какие-то извинения, поняв, что кровно оскорбил человека. Он молча повернулся и ушел. Больше мы не занимались алгеброй. До сих пор воспоминания об этом инциденте жгут мои щеки. Мне также не хочется вспоминать, что я когда-то называл китайцев «фазанами» и «ходями». Национализм, как и интернационализм не являются врожденными свойствами — они воспитываются семьей, школой, улицей, иногда через собственный горький опыт — кому как повезет. Прошли годы прежде чем я дошел до понимания того, что за слова «жид», «москаль», «хохол», « черножопый» и тому подобное надо бить по морде. И еще я понял, что нельзя ни ненавидеть ни любить за национальность.

Оркестр Олега Лундстрема

Мать и Ю.Н. часто проводила вечера в ССК (Советский спортивный клуб). Кстати его проектировал и строил мой отец. Там был ресторан и, вечерами, танцы под оркестр Олега Лундстрема (впоследствии руково­дителем оркестра стал его брат Игорь). Я тоже любил там бывать и пользовался кредитом (мать расплачивалась в конце каждого месяца). В буфете я пристрастился к клубнике со взбитыми сливками, да так, что через месяц мать закрыла мне кредит. Вообще я получал деньги на карманные расходы. Ю.Н. решил приучить меня к финансовой  дисциплине  и  каждую  неделю  я  получал определенную сумму юаней, которые я мог расходовать по своему усмотрению. Обычно этого хватало на два посещения кино, или на покупку сладкой кукурузы, мороженного и бутылки кока-колы. Я мог попросить «аванс», но уже на следующую неделю я получал «фигу».

При ССК был, так называемый, Юнотдел, эдакий не официальный гибрид пионерской и комсомольской органи­зации. Я вышел из скаутов, подав об этом заявление, и вступил в Юнотдел, где проводилась определенная воспитательная работа с ребятами школьного возраста. Руководил нами некий Гантимуров, молодой человек лет 25, тоже из эмигрантов. Мы проводили собрания, обсуждали возможность поездки в СССР, читали Советские газеты, смотрели Советские фильмы. Надо сказать, что семена падали на благодатную почву. Самое ужасное, что когда в 1968 году я гостил у матери в городе Брисбене в Австралии, я узнал, что там же живёт и Гантимуров. Увидев моё лицо при этом известии, мать сказала Юрию Николаевичу: «Не говори Алику адрес Гантимурова . Он же пойдет и убьёт его». Вот вам пример козла, который водит овец на убой!

В 1946 году Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о возвращении советского гражданства русским эмигрантам. Бабушка и мать оформили советские паспорта, и таким образом и я стал советским гражданином.

В ноябре этого года открылась школа для граждан СССР в Шанхае, и я уговорил мать перевести меня туда из колледжа. Хотя мне оставалось полгода до окончания колледжа, в советскую школу я поступил в четвертый класс, так как не изучал ни русского языка, ни русской истории, ни других предметов на русском языке. Нашей учительницей была Нина Михайловна, кажется жена сотрудника Советского консульства. Школа размещалась в небольшом двухэтажном здании с небольшим тенистым двориком. На фронтоне висел Советский флаг, и была надпись «Школа граждан СССР в Шанхае». Контингент был очень пестрым, как по национальному, так и по возрастному составу. Почти все были переростки, по причине слабого знания русского языка. Нас было в классе человек 20. Помню Мери Бейм и Володю Галабарду — они впоследствии уехали в Израиль. Подружился я с Олегом Дыбой и Димой Луневым. С последним судьба меня связала близкими узами. Он часто бывал у нас дома и мать его очень жалела.

Советская школа предусматривала совместное обуче­ние мальчиков и девочек, что и предопределило дальнейшие события: я немедленно влюбился в Нину Борисенко, очень миловидную девочку моего возраста из параллельного класса, с длинной косой и густыми ресницами. О том, что Нина была красива, говорит тот факт, что в начале пятидесятых годов она завоевала звание Мисс Австралия на конкурсе красоты в Сиднее. Потребовалось несколько недель, прежде чем я решился подойти к ней и заговорить. Очевидно, я пользовался взаимностью, так как вскоре я был приглашен домой (она жила с мамой). Мы стали встречаться и вне школы, ходили в кино, в кафе. В гостях у нее дома я делал безуспешные попытки поцеловать Нину, причем обязательно старался выключить свет, что, по моему разумению, должно было создать интимную обстановку. Но Нина держалась и кроме поглаживания руки ничего не позволяла. Можно себе представить в каком состоянии я уходил от нее.

За Нининой матерью ухаживал капитан американского танкера и однажды, при заходе в Шанхай, он пригласил нас всех погостить у него на корабле. Моя мать была в курсе дела и уже была знакома с Ниной и ее матерью. В общем, мы поехали на целых два дня.

Нетрудно догадаться, что все это время я старался остаться наедине с Ниной, причем вел себя (как мне казалось) согласно канонам американского кино. Вечером, сидя с Ниной на верхней палубе, я заливался как соловей о своей любви к ней и старался доказать, что кроме неё у меня нет никого в жизни. Ей-богу, я тогда сам в это верил!

31 декабря 1946 года я впервые в жизни праздновал новый год не дома, а в компании одноклассников (но без Нины) на квартире в шикарных апартаментах Cathay Mansions на 15 этаже. Я впервые увидел зеркальную ванную, шкафы со скользящими дверями, автономный керосиновый обогреватель и холодильник General Electric (дома у нас был железный ящик со льдом). К вечеринке я стал готовиться заранее: намазал волосы бриллиантином, чтобы лучше лежали и долго рассматривал тень от своей головы, чтобы удостовериться, что чуб лежит как надо. Без разрешения одел новые туфли Ю.Н. (размер подошел) и взял его новый галстук. Знал, что опять будет шум, но надо было производить впечатление. Я поехал на велосипеде, и его пришлось поднимать на лифте, а затем вкатывать в квартиру.

Родители девочки, которая нас пригласила, отсутствовали и мы танцевали и играли часов до двух ночи. Пили, как сейчас вспоминаю кока-колу и немного шампанского. В полночь стали поджигать и бросать из окна хлопушки, которые разрывались на уровне нижних этажей. Надо сказать, что любовь ко всяким хлопушкам и взрывам была у всех у нас в крови. Во время войны японцы их запретили, но после войны все праздники шли под аккомпанемент ужасного грохота. Кроме того, мы, мальчишки, тратили уйму денег на покупку разных петард и ракет. Мы получали садистское удовольствие от следующей проказы: на нашей улице на пустыре была общественная туалетная, с задней стороны которой были люки для откачки фекальных масс. Вот в эти люки мы и бросали большие хлопушки. Эффект был потрясающий: раздавался мокрый хлопок и из дверей туалетной с визгом и руганью вываливались китайцы со спущенными штанами и испачканными задницами. Если бы нас поймали на этом деле то, вероятно, просто утопили бы в дерме.

Более опасной шалостью было сбрасывание бумажных пакетов, наполненных водой, с двенадцатого этажа Gascogne Apartments, здание которого высилось вблизи дома бабушки. Пакеты разрывались как бомбы и люди внизу шарахались как муравьи. До сих пор не пойму как это мы ни кого не убили. После того, как на моих глазах молодая китаянка бросилась вниз с восьмого этажа и до меня долетели брызги ее мозга (я стоял внизу) у меня пропало желание подниматься на высоту.

Новогодняя вечеринка для меня кончилась после того, как парочки разошлись по углам и притушили свет. Я тихонько собрался и поехал домой. В городе на перекрестках были расставлены полицейские посты и один из них пытался меня остановить. От испуга, или даже не знаю от чего, я решил не подчиниться и нажал на педали. За мной раздался топот ног, от чего я еще сильнее надавил. Через квартал я отдышался и успокоился, как вдруг слышу сзади шум машин. Я оглянулся и увидел джип, битком набитый полицейскими. Я рванул на тротуар, перескочил на другую сторону улицы и помчался в обратном направлении, но, на мое несчас­тье (или счастье)_; проезжающая легковая машина прижала меня к обочине. Я вынужден был соскочить и тут полицейские подоспели. Видят: мальчишка, зеленый от страха, что-то лепечет и сует документ. Испугался я, конечно, страшно. Потом было еще страшнее, когда они меня отпустили. Я как-то с опозданием понял, что меня могли запросто подстрелить или, в лучшем случае, избить до полусмерти.

В общем, приехал я домой, а там разъяренный Ю.Н. (я же без спроса взял его вещи) и мать в слезах (почему так поздно?!). Когда я сдуру рассказал о своем приключении, то вообще началась истерика. Мать сгоряча хотела залепить мне пощечину, но тут уж я взъярился. Схватив мать за руки я силой посадил ее в кресло и прорычал «Не смей никогда трогать мое лицо!». Все остолбенели и молча легли спать. С тех пор никто не мог безнаказанно бить меня по лицу. Так закончился 1946 и  начался 1947 год.

1947 год.

Ю.Н. с мамой

В начале года мать оформила свои отношения с Ю.Н... Свадьба состоялась в Швейцарском консульстве и, по швейцарскому закону, мать приняла гражданство мужа. Она захотела и меня вписать в свой паспорт, то есть сделать и меня швейцарцем. В швейцарском консульстве, однако, ей заявили, что потребуется разрешение советского консульства. Мать туда, а ей говорят: «Это можно сделать только с согласия вашего сына. По Советской конституции дети имеют право выбора подданства с 13 лет». Я же такого согласия не дал и остался советским вместе с бабушкой. Занятия мои в советской школе шли своим чередом. Я активно занимался классной стенгазетой и оформлением класса. Несколько дней я рисовал и раскрашивал орден "Победы " и его повесили на стене.

Юрий Николаевич научил меня водить мотоцикл. Этому предшествовало несколько жестких уроков. Объяснив мне про сектор газа, сцепление и тормоза он выбрал пустынный участок шоссе и дал мне возможность самому вести мотоцикл. Раз десять я пытался трогаться с места и у меня каждый раз глох двигатель. При каждой такой неудаче Ю.Н. отходил от меня на десять шагов так, что вскоре он скрылся из вида. Я запаниковал и от страха поехал без срыва. Какое это упоительное ощущение скорости. Своему учителю я отплатил, проехав мимо не сбавляя скорости с полкилометра. Когда он догнал меня и, запыхавшись, сел на заднее сидение  я получил хороший подзатыльник. Однако это не омрачило моего настроения и я направил мотоцикл в школу: надо же было похвастаться перед ребятами. Разочарование было огромным, когда я увидел, что в школе никого нет.

Четвертый класс я окончил с хорошими оценками. Уже перед самым концом учебного года пошли разговоры о том, что желающим будет разрешено отправлять своих детей школьного возраста в СССР с тем, чтобы они жили в детских домах и начали новый учебный год в советских школах. Это была чистейшей воды авантюра, но на нее клюнули многие. За лето 1947 года теплоход «Смольный», который совершал челночные рейсы Шанхай-Владивосток, отвез несколько партий ребят. С одной из них уехал и Дима Лунев. Лишь спустя несколько лет я узнал о судьбе этих ребят. Они все попали во Владивостокские детские дома и всех обобрали до нитки. Воровство и жестокость, царящие в послевоенных детских домах СССР, довели многих ребят до попыток вернуться в Шанхай к своим родителям. Мне известно, что одна группа из 6 человек каким-то образом достали моторную лодку и пытались уйти из Владивостока. Их перехватили пограничные катера и, когда ребята не остановились, по ним открыли огонь из пулеметов и всех убили.

Этим же летом у нас дома начались скандалы. Только что был обнародован указ Президиума Верховного Совета СССР, разрешающий всем советским гражданам, проживающим за рубежом, вернуться на родину. Я заявил матери, что хочу поехать в СССР и требовал ее разрешения. После нескольких шумных перебранок я жестко заявил, что если мать меня не отпустит, то я от нее откажусь.

Детская жестокость иногда не знает границ. Я был настолько увлечен патриотическим порывом, что ни с чем не считался. Сейчас я понимаю, что это такое когда от тебя отказывается твой ребенок, ибо мне пришлось самому подобное пережить. Судьба удивительным образом мстит людям за их проступки (вольные или невольные). И сегодня, на склоне лет, я живу с чувством тяжелой вины перед матерью – вины, полную меру которой я осознал слишком поздно, когда уже ничего нельзя исправить, когда сердце ноет и иногда хочется выть от безысходной тоски.

У меня в памяти какой-то провал: я не могу вспомнить детали своих разговоров с матерью и как я, наконец, добился ее согласия. Вероятней всего вопрос решился между матерью и бабушкой, которая заявила, что поедет со мной. Лето прошло в подготовке документов и переезде Ю.Н. с матерью в бабушкин дом.

Мои отношения с Ниной прервались после того как я познакомился с Олей Путриной, проживающей в соседнем дворе. Она была полная противоположность Нине. Носила модную прическу завивку (это в 14 лет!), кольца на руке, и, вообще, выглядела намного старше своих лет. В первый же день нашего знакомства она потащила меня в подворотню и мы стали целоваться. Меня всегда интересовало: как это люди целуются и при этом куда девают носы, которые ведь мешают? Оля мне показала как это надо делать, и я с упоением стал отрабатывать навыки, позабыв обо всем на свете. Самое удобное место было на заднем сидении припаркованных автомобилей, чьи дверцы не были заперты.

Нине я торжественно объявил, что я люблю другую и, к моему изумлению, она попросила меня поцеловать ее. Я гордо отказался и впервые задумался о сложности женской психологии. Мало же я представлял себе тогда, каким боком мне выйдет эта женская психология в жизни.

К этому времени у меня сложились с матерью определенные отношения: я мог ходить куда хотел и возвращаться в любое время при условии, что я заранее говорил примерно где я буду и когда вернусь. Временами у меня начинался какой-то внутренний зуд. Я не находил себе место дома и меня куда-то тянуло. В итоге я садился на велосипед и мчался в центр города, на Nanking Road (улицу Нанкин), которая сияла огнями и кишела людьми. Покрутившись в этом потоке час или более, я возвращался домой. У меня с матерью еще была договоренность, что когда я возвращался домой поздно, я насвистывал под окном мелодию песни «Хороша страна Болгария» и она выбрасывала мне из окна ключи. До сих пор эта мелодия вызывает у меня сладостные ассоциации.

Я опять занимал маленькую комнатушку на первом этаже. Под самым потолком было небольшое окошко и, лежа в постели, я мог видеть кусочек неба. Утром я просыпался с чувством радости от того, что ... я есть и что все у меня впереди. Было ощущение необыкновенной легкости и жажды деятельности (говорят все дело в гормонах!). Когда шли проливные тропические дожди, было так приятно засыпать под убаюкивающий шум падающей воды. Я смастерил себе детекторный приемник, не имея никаких навыков радиолюбительства. Просто прочитал в каком-то журнале, купил кое-какие детали и собрал по самой примитивной схеме. Удивительней всего, что приемник работал, несмотря на то, что оставались «лишние» детали. Правда, брал он одну только станцию — радиомаяк американского военного аэродрома, который передавал джазовую музыку круглые сутки, без оста­новки. Я ложился спать и просыпался с наушниками.

В августе теплоходом «Ильич» из Шанхая отбыла на родину первая партия репатриантов. Провожали их торжественно и многие, в том числе я, завидовали «пер­вопроходцам». Все ждали весточек от своих знакомых в этой партии, но сообщения, когда они стали поступать, были очень скудными и невразумительными.

Когда мы с бабушкой ходили в Советское консульство для оформления документов, там было много интересных встреч.  При мне  одному  пожилому  и  внешне  благопристойному  мужчине на вопрос «Почему мне отказали?» консульский работник сначала помолчал, а потом жестко ответил: «Вам лучше остаться здесь. Вы сами знаете почему». Мужчина поник головой и ушел. Видимо за ним водились кровавые дела времен гражданской войны.

Следует признать, что в консульстве не делали секрета о тяжелой жизни в СССР. Нам говорили, что страна понесла огромные потери в войне, что мы едем «на черный хлеб», что требуются рабочие руки для восстановления народного хозяйства. Однако никто не говорил нам правду о том, насколько в действительности тяжела жизнь в СССР и не только по вопросу «черного хлеба».

Мать стала готовить меня к поездке. Были закуплены для меня десятки пар нижнего белья, рубашек, носков, обуви, несколько костюмов и свитеров, а также теплая шапка, сапоги и канадская дубленка. Расчет был на то, чтобы хватило лет на пять. Бабушка тоже собрала свои вещи, включая посуду и сервизы. Набралось шесть кованных железом сундуков.

В сентябре уехала вторая группа репатриантов и вместе с ней отец с семьей и родителями. В школу я не ходил, так как предполагалось, что мы отправимся в октябре. Это было время прощания с Шанхаем, с Олей и со своим детством. Здесь опять у меня провал в памяти. Я помню только последний вечер, 26 октября.  Вместо того чтобы провести его с матерью я гулял с друзьями допоздна. Мы долго сидели у подножия памятника Пушкину, который был установлен русской эмиграцией к 100-летию гибели поэта. Во время войны японцы сняли бронзовый бюст и пустили его на переплавку для военных нужд. После войны памятник восстановили и там всегда лежали свежие цветы. Я пытаюсь вспомнить кто был со мной кроме Оли и не могу, а ведь это был последний день моего детства. Видимо, моя устремленность в будущее блокировала все эмоциональные восприятия настоящего.

Наступило утро 27 октября 1947 года. Юрий Николаевич заказал две машины такси в соседнем с нами гараже Джонсона, а вещи отправили грузовиком. Воспоминания опять как вспышки. Вижу наши вещи на пристани и то как китайские таможенники за взятку пропускают все без досмотра. Еще помню как я тащил на себе лыжи, отчего все таращили на меня глаза. Откуда в тропическом Шанхае могли взяться лыжи? Дело в том, что мне их подарил отец: какой-то богатый путешественник забыл лыжи в гостинице, где работал отец. Вот так они попали ко мне.

Теплоход "Гоголь"

Я уже стою на палубе теплохода «Гоголь» и смотрю вниз на мать и Олю. Я спускаю вниз веревочку, и мать привязывает к ней связку банан (она знала, что я обожаю бананы), а Оля привязывает конверт с прощальным письмом. Она пишет, что любит меня и будет ждать нашей встрече на родине. Конверт сдобрен ее духами с каким-то очень терпким и стойким запахом, так что десятилетие спустя, взяв в руки сложенный в два раза конверт, я ощущал этот аромат, и он вызывал в памяти нежный образ той, с которой мне не суждено было более встретиться.

Теплоход отчаливает и едва отходит от пристани, как какой-то мужчина прыгает через борт в воду и плывет к берегу на виду у провожающих и провожаемых. По теплоходу проходит шумок: «Провокация». Так, вероятно, и было. Возвращение тысяч русских на родину очень не устраивало некоторые круги, и надо было как-то омрачить торжество, сбить по возможности поток репатриации. «Гоголь», водоизмещением в 10 тысяч тонн, взял на борт более тысячи человек со всем их багажом. Лишь в море мы узнали, что корабль перегружен и спасательных средств едва хватит на половину пассажиров.

Наконец теплоход вышел на фарватер реки Хуанпу и, набрав ход, пошел вниз по течению. Вместе с несколькими ребятами я стоял на корме рядом с красным флагом и смотрел как таял и растворялся в толпе силуэт матери, как в мутные воды реки погружается набережная Банд со своими высотными зданиями и шпилем Гранд Отеля. Что я чувствовал в тот момент? В горле стоял непроизвольный комок. Понимал ли я, что сам, своими руками в 15 лет, круто повернул весь ход своей жизни, что я взял на себя ответственность за свою судьбу, не имея об этом ни малейшего представления? Через 60 лет я все это понимаю, а тогда ...? Ведь мать с Ю.Н. планировали послать меня учиться в Бернский универ­ситет в Швейцарию. Мать спала и видела, что я стану врачом. Она надеялась, что, проучившись на медицинском факультете 7 лет, я получу швейцарский паспорт в довесок к швейцарскому диплому. Мой отъезд в СССР рушил все ее планы и надежды. Можно рассуждать на тему «а что было бы, если ...», но, как говорят, история не любит сослагательного наклонения.

Продолжение следует...

*  *  *

Крошка из Шанхая

Часть первая

Часть третья

В Шанхае. Кадр из телесериала "Исаев"

...Юлиан Семенов был автором целой серии романов и повестей об Исаеве-Штирлице. Самые известные из них были экранизированы. Эти фильмы снискали заслуженную любовь зрителей Советского Союза и современной России. Но поскольку полностью историю знаменитого разведчика можно проследить лишь прочитав весь цикл произведений писателя, то некоторые факты биографии этого литературного героя остались практически незамеченными. А между тем, мало кому известно, что Максим Максимович Исаев становится Максом Отто фон Штирлицем именно в Шанхае. Об этом – короткий  рассказ Ю. Семенова «Нежность», который давно уже просится на страницы нашего сайта.

Для того чтобы читателям стала более понятной фабула, ниже мы даем краткое описание того, что предшествовало  короткому эпизоду, из жизни советского разведчика, описанному в рассказе:

В 1920 году молодой подпольщик Всеволод Владимиров работает под именем ротмистра Максима Максимовича Исаева в пресс-службе колчаковского правительства. В мае 1921 года барон Унгерн, захватив власть в Монголии, пытается нанести удар по Советской России. Всеволод Владимиров под видом белогвардейского ротмистра проникает в штаб Унгерна и передает своему командованию военно-стратегические планы противника. В 1922 году Всеволод Владимиров по поручению руководства эвакуируется с белыми войсками из Владивостока в Японию, и оттуда переезжает в Харбин. В течение последующих 30 лет он постоянно находится на заграничной работе. Тем временем на Родине у него остаётся его единственная на всю жизнь любовь (Сашенька) и сын, родившийся в 1923 году. C 1924 по 1927 год Всеволод Владимиров живёт в Шанхае. В связи с усилением национал-социалистической немецкой рабочей партии и обострением опасности прихода Адольфа Гитлера к власти в Германии в 1927 году было решено направить Максима Максимовича Исаева с Дальнего Востока в Европу. Для этого была создана легенда о Максе Отто фон Штирлице, ограбленном в Шанхае немецком аристократе, ищущем защиты в немецком консульстве в Сиднее. В Австралии Штирлиц некоторое время проработал в отеле у немецкого хозяина, связанного с НСДАП, после чего был переведён в Нью-Йорк.

Ю. Семёнов «Нежность»

«Господи, зачем же она так несется?! Булыжник-то старый, положен плохо, нога подвернется», – испуганно думал Исаев, глядя на Сашеньку, которая бежала вдоль перрона Казанского вокзала. Он даже зажмурился, потому что представил себе, как она упадет, и это будет ужасно – нет ничего более оскорбительного, когда на улице падает красивая молодая женщина.

«Не надо бы ей так бежать, – снова подумал он, – все равно ведь я дома».

Так же испуганно бежала Роза по темной кантонской улице, а за нею гнались двое, а потом один из них бросил бутылку и угодил ей в шею, и она упала на асфальт, и Максим Максимович почувствовал, как у нее захолодела кожа на ладонях, – сначала кожа холодеет, потом немеет, а после, когда прихлынет кровь, рукам делается нестерпимо жарко.

– Сейчас! – крикнул Исаев Сашеньке. – Погоди ты, стой! Не беги так! Ты стой, Сашенька!

* * *

– Вам нужна девка. Хорошая девка. Вы каких любите? Худых или рубенсовских?

– Я в психотерапию не играю, доктор. Я не болен. Я все время хочу спать, но когда ложусь – сна не получается, устал. И девки не помогают.

– Убеждены?

– Убежден.

– Значит, не нашли пару. Вас что-то в них раздражало. Девка обязана быть гармоничной – тогда вы устанете: от гармонии устают больше всего…. Понаблюдайте за собой в музее: после третьего зала вам нестерпимо хочется спать, но чтобы не казаться нуворишем, вы пялите глаза на картины и подолгу читаете имена художников на металлических дощечках, чтобы хоть как-то спастись от зевоты. Разве нет?

– Я живопись люблю…

– Это как же вас понять? Вы – исключение? Вы не зеваете в музее?

– Не зеваю.

– Сие анормально. Все люди хотят спать в музеях. А вы еще говорите: «не псих». Все – в той или иной мере – клинические психи, только некоторые умеют притворяться.

«Надо продержаться еще неделю, – подумал Исаев, – через неделю я сяду на пароход и там сразу же усну, и кончится этот ужас. Только бы он дал мне сейчас что-нибудь посильней – иначе я сорвусь, ей-богу, сорвусь…»

– В английской аптеке мне сказали, что появился «препарат сна» – гарантия от бессонницы.

– Вы еще верите гарантиям? – доктор хохотнул и, приподняв веко левого глаза, перегарно задышал в лицо Исаеву. – Вниз глядите. На меня. Влево. А теперь направо.

* * *

…В Москве и пахнет-то иначе, липами пахнет цветущими, – понял Исаев. – Осенью тоже пахнет цветущими липами, если только выйти ранним утром из перелеска, когда поле кажется парчовым пологом, закрывающим небо, и рисовать это надо жестко и однозначно, никак не украшая и не стараясь сделать красивей…. Но отчего же на вокзале пахнет липами? Наверное, потому здесь пахнет цветущими липами, что дождь недавно прошел, и перрон черный, скользкий, набухший весенней влагой, – на таком перроне не стыдно упасть; по нему покатишься, как в детстве по декабрьской ледяной горке, и не будет в этом никакой беззащитности, и унижения никакого не будет, только все же лучше б Сашеньке не падать, и она, видно, поняла это: вон, смотрит на меня; идет все медленнее, и паровоз отфыркивается все медленней, и можно уж прыгать на перрон, хотя нет, не надо торопиться, вернее, торопиться-то надо, но только я слишком хорошо помню рассказ Куприна про инженера, который так торопился к своей семье, что попал под медленные колеса поезда в тот момент, когда остались две последние минуты – самые длинные и ненужные во всей дороге… Ох как же я люблю ее, господи! Только я люблю ее такой, какой она была тогда на пирсе – испуганной, моей, до последней капельки моей, и все в ней было открыто и принадлежало мне; и было понятно мне загодя – когда она опечалится, а когда рассмеется, а теперь прошло пять лет, и она все такая же, а может, совсем другая, потому что я другой, и как же нам будет вместе? Говорят, что расставания – проверка любви. Глупость. Какая, к черту, проверка любви! Это ж не контрразведка – это любовь. Здесь все определяет вера. Если хоть раз попробовать проверить любовь так, как мы научились перепроверять преданность, то случится предательство более страшное, чем случайная ночь с кем-то у нее или шальная баба у меня.

Ну, стой, поезд! Успокойся! Отдышись! Мы ж приехали. Стой.

* * *

Доктор разжал пальцы, и только теперь Исаев ощутил боль в веке.

– Препарат сна, – сказал доктор, закуривая длинную «гавану», – делает в Кантоне Израиль Михайлович Рудник. А поскольку наша с вами государственность – и бывшая и нынешняя – во всем цивилизованном мире вызывает хроническое недоверие, – Рудник свое изобретение упаковывает в английские коробочки: их ему здесь, в Шанхае, напечатали, – и берут нарасхват, верят. А самое изумительное, то, что люди Иоффе из генконсульства закупили большую партию «английского» препарата – в Кремле, видимо, тоже кое-кому не спится.

«Здесь бы я заснул, – подумал Исаев. – В кабинете врача, если только у тебя нет рака, ощущаешь спокойствие бессмертия. Иллюзии – самые надежные гаранты человеческого благополучия. Поэтому-то и кинематограф называли иллюзионом. Делай себе фильмы про счастье – так нет же, все про горе снимают, все про страдания».

– Мед любите? – спросил доктор, усаживаясь за стол. – Липовый, белый?

– Дурак не любит, – ответил Исаев. – Только я прагматик, доктор, я не верю в лечение медом, травой и прогулками. Я верю в пилюли.

– Милостивый государь, настоящий врачеватель подобен портовой шлюхе – поскольку вы мне платите деньги, я готов выполнить любое ваше пожелание. Хотите пилюли? Пожалуйста. Устроим в два мига. Но если спать хотите – мед, прогулки и травы.

– Валериановый корень, пустырник и немного шалфея?

Доктор посмотрел на Исаева поверх очков. Когда он смотрел через очки, глаза его казались очень большими, словно у беременной женщины, и такими же настороженными.

«Медицина будет бессильной до тех пор, пока человечество не изживет в себе ложь, – подумал Исаев. – Я ведь лгу ему. Точнее говоря, я не открываю ему правды. Если бы я сказал ему, что не могу спать, потому что жду возвращения домой, и что там, среди своих, мне не нужно будет никаких лекарств, и что бессонница началась месяц назад, из-за того, что Вальтер сказал о предстоящем отъезде (нельзя говорить человеку о счастье, если не можешь его дать сразу), тогда бы он знал, в чем причина бессонницы».

* * *

– Здравствуй, нежная моя…

– Господи, Максимушка, Максим Максимыч… Максим…

– Здравствуй, Сашенька. Ну, как ты?

«Что же я говорю-то?! Стертые слова какие, стертые, словно гривенники! Разве такие слова я говорил ей все эти годы, когда она являлась мне? Отчего мы так стыдимся выражать самих себя? Неужели человек искренен лишь когда говорит себе одному, тайно и беззвучно?!»

– Как странно спросил: «как ты?». Почему ты меня спросил так, Максим?

– Мне всегда казалось, что глаза у тебя серые, а сейчас я вижу, какие они синие.

– Ты отчего не целуешь меня?

Какие же мягкие и нежные у нее губы… Наверное, только у тех женщин, которые любят, бывают такие губы – безвольные, старающиеся молчать, но они не могут молчать, и говорить они тоже не могут, поэтому они подрагивают все время, и тебе страшно, что они скажут то, что ты так боялся услышать, поэтому ты целуй их, Максим, целуй эти сухие, мягкие губы, и не смотри ты ей в лицо, и не старайся понять, отчего она закрывает глаза и почему слезы у нее на щеках, – может, горе с ними уходит? А кто виноват в ее горе? Ты? Ты. Кто же еще? Ты ведь оставил ее на эти долгие пять лет, ты ведь не мог найти ее, как ни искал, ты ведь ни разу не написал ей ни слова – кто ж еще виноват в ее горе? «Ее» горе… Наше горе и еще точнее – мое горе. Потому что я могу простить, но забыть я никогда не смогу…

* * *

– Сифилисом не болели? – спросил доктор. – Тогда ртутью головушку успокоим…. В сыпняке ведь многие бытовичок подхватили и не знают об этом. Давеча вскрытие было занятное, полковника Розенкранца потрошили…. Думали, удар – пил много, а в головушке-то у него гумма, третья степень, а дочери на выданье. Вот вам задачка на сообразительность: где граница между нравственностью и долгом? Мы обязаны поступить безнравственно, вызвать девиц для обследования. Китайцы и англичане настаивают: Шанхай, говорят, самый чистый порт в Китае. Розенкранц, перед тем как почить в бозе, три недели глаз не смыкал, уснуть не мог – криком исходил. Думал, что синдром похмелья у него, и давление поднялось. Ан, нет…. Так что я не зря про люэсочек.

– Сколько я вам обязан, доктор?

– Двадцать пять долларов. Детишкам, знаете ли, на молочишко, да и овес ноне подорожал. Год назад я брал пятнадцать, а сейчас собираю зелененькие – в Австралию подаюсь, там и желтого цвета поменьше, и наших зверенышей почти никого, да и врачей негусто…. Значит, пилюльки какие будем пользовать? Англо-кантонские? Израилево-Михайловские? Или медок с водой на ночь и прогулка до пота между лопаточками?

– Пилюли давайте.

* * *

…Цок-цок, цок-цок, цок-цок… Перестук копыт, словно музыка. Чубчик у извозчика подвитой, ржаной цветом.

– Сейчас он петь станет, – шепнула Сашенька, – когда я сюда ехала, – он так пел прелестно.

– «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке»?

– Нет. «Зачем сидишь до полуночи у растворенного окна…»

– «Зачем сидишь, зачем тоскуешь, кого, красавица, ты ждешь?» Ни одного прохожего на улицах.

– Что ты, Максимушка, вон люди! Видишь, сколько их?!

– Никого я не вижу, и не слышу я ничего…

– А цок-цок, цок-цок слышишь?

– Дай руку мне твою. Нет, ладонь дай. Она у тебя еще мягче стала…. Я ладони очень люблю твои. Я, знаешь, ночью просыпался и чувствовал твои ладони на спине, и глаза боялся открыть, хотя знал, что нет тебя рядом…. Это страшно было – то я папу видел рядом, живого, веселого, а то вдруг ты меня обнимала, и я чувствовал, какие у тебя линии на ладонях и какие пальцы у тебя – нежные, длинные, с мягкими подушечками, сухие и горячие… А ты меня во сне чувствовала?

Цок-цок, цок-цок…

– А еще, знаешь, что он пел, Максимушка? Он еще пел «Летят утки, летят утки и два гуся…».

– Ты почему не отвечаешь мне, Сашенька?

– Я и не знаю, что ответить, милый ты мой…

* * *

– Сами-то из Петербурга? Или столичная фитюля? – поинтересовался доктор Петров, пряча деньги в зеленый потрепанный бумажник.

– Прибалт.

– Латыш?

– Почти…

– А по-русски сугубо чисто изъясняетесь.

– Кровь мешаная.

– Счастливый человек. Хоть какая-никакая, а родина. Что в Ревель не подаетесь?

– Климат не подходит, – ответил Исаев, пряча в карман рецепт.

– Дождит?

– Да. Промозгло, и погода на дню пять раз меняется.

– Пусть бы в Питере погода сто раз на дню менялась, – вздохнул доктор, – помани мизинцем, бросился б, закрыв глаза бросился бы.

– Сейчас начали пускать.

– Я изверился. Сначала «режьте буржуя», потом «учитесь у буржуя», то продразверстка, то «обогащайтесь»… Я детей вообще-то боюсь, милостивый мой государь, – шумливы, жестоки и себялюбивы, а коли дети правят державой? Вот когда они законы в бронзе отольют, когда научатся гарантии выполнять, когда европейцами сделаются…. А возможно это лишь в третьем колене: пока-то кухаркин сын университет кончит…. Кухаркин внук править станет державой – в это верю: эмоций поубавится, прогресс отдрессирует. Мой тесть-покойник, знаете ли, британец по паспорту, хотя россиянин – нос картошкой и блины на масленую руками трескал, – так ведь чуть не из пушек палили, когда в Питер приезжал. Любим мы чужеземца, почтительны к иностранцу…. В Австралии паспорт, гляди, получу, фамилию Петров сменю на Педерсон – тогда вернусь, на белом коне въеду. «Прими, подай, пшел вон» – простят: иностранцу у нас все прощают…

На улице Исаев ощутил тошноту, и перед глазами встали два больших зеленых круга: они были радужные, зыбкие, словно круги луны во время рождественских морозов в безлесной России. «Такая была луна, когда мы ехали с отцом из Орска в Оренбург, – вспомнил Исаев, – он держал меня на коленях и думал, что я спал, но продолжал мурлыкать колыбельную: „Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни, птицы уснули в саду, рыбки уснули в пруду, спи…“ Потом он мурлыкал мелодию, потому что плохо запоминал стихи, и снова начинал шептать про уснувших в саду птиц…. Если бы он был жив, я, наверное, смог бы сейчас уснуть. Я бы заставил себя услыхать его голос, и я бы знал, что есть на свете человек, который меня ждет. Я бы так не сходил с ума – от ожидания, веры, неверия, надежды и безысходности».

Аптекарь, повертев рецепт доктора Петрова, вздохнул:

– Отдаю вам последнюю упаковку, сэр. – Старый китаец говорил на оксфордском английском, и он показался Максиму Максимовичу каким-то зыбким, словно бы радужным, вроде тех кругов, что стояли в глазах, нереальным и смешным. – Восхитительный препарат, некий сплав тибетской медицины, рожденной пониманием великой тайны трав, и современной европейской фармакологии.

– Где вы так выучили английский?

– Я тридцать лет работал слугой в доме доктора Вудса.

– А сколько вам сейчас?

– Я еще сравнительно молод, – улыбнулся аптекарь, – мне всего восемьдесят три, для китайца – это возраст «Начинающейся Мудрости».

– А сколько бы вы дали мне? – спросил Исаев, бросив в рот пилюлю из упаковки препарата сна.

– Мне это трудно сделать, – ответил аптекарь. – Все европейцы кажутся мне удивительно похожими друг на друга…. Просто-таки одно лицо… Лет сорок пять?

– Спасибо, – ответил Исаев и проглотил еще одну пилюлю. – Вы ошиблись на семнадцать лет.

– Неужели вам шестьдесят три?

– Мне двадцать восемь.

* * *

– Твое окно на пятом этаже, с синими занавесками?

– Ты как это определил, Максимушка?

– Определил вот…

– Тебе писал кто об этом?

– Никто не писал. Но ведь такие занавески ты во Владивостоке сшила, когда я из Гнилого Угла переехал на Полтавскую, – синие в белый горошек и со сборочками по бокам.

– «Со сборочками». С оборочками… Я никогда от тебя раньше этого слова не слыхала, и сама стыдилась вслух произносить при тебе.

– Почему, Сашенька?

– Не знаю. Мы ведь каждый друг друга себе придумываем, чего-то в этом своем придуманном знаем, чего-то не знаем, и постепенно того, изначального, которого полюбили, начинаем забывать и возвращаемся в себя, на круги своя. Наверное, мужчину, которого любишь, надо всегда немножко бояться: как бы он не ушел, как бы в другую не влюбился, а женщины глупые, они сразу замуровать несвободою его хотят, а потом устают от спокойствия, словно победители в цирковых поединках.

– Лестница какая темная.

– Мальчишки лампочки вывинчивают.

– Ты почему так тихо говоришь?

– Боюсь тебя.

* * *

– Пива, пожалуйста. Белого. Холодного. Самого холодного.

Владелец этого маленького немецкого бара приносил пиво Исаеву сам – он всегда садился к нему за столик, и они говорили о Германии: Карл Ниче был родом из Мюнхена, а там Максим Максимович прожил с отцом пять лет.

– В такую жару лучше пить чуть подогретое пиво, майн либер Макс. Вы можете простудить горло, если в такую жару станете пить ледяное пиво. Что вы такой синий? Хвораете?

– Здоров, как бык, Карл. Немного устал.

Два мальчика сели возле лестницы, которая вела в полуподвал, и крикнули – словно чтецы эстрадных куплетов – на два голоса:

– Кельнер, пива!

– Русские, – сказал Карл шепотом, – сейчас потребуют водки и черных сухарей…. Даже худенькие, даже молодые и воспитанные русские – все равно свиньи. Сейчас я вернусь, если позволите…

Он поднялся из-за стола и крикнул в подвал, опершись на перила лестницы:

– Два пива, поживей!

«Интересно, эти мальчики меня подхватили в аптеке или они ждали, когда я выйду от доктора? – подумал Исаев. – Наверное, они все-таки меня ждали возле дома врача. Но я не видел, как они вели меня. Плохо дело-то, а? Совсем плохо…»

* * *

Она думает, что я сплю, – понял Исаев. – Господи, неужели я и ее обманываю этим моим ровным дыханием и тем, как я опустил руку с кровати и вытянул шею… Я вижу себя со стороны – даже когда сплю. Вот ужас-то. И если я сейчас скажу ей, что я чувствую, как она сидит рядом со мной и смотрит на мое лицо, и как у нее пульсирует синяя жилка возле ключицы, и как она держит левую руку, прикрывая грудь, и сколько боли в ее глазах, я стану последним негодяем, потому что она может решить, что я смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. А может, я смотрю на нее сквозь полуприкрытые веки? Нет. Глаза мои закрыты, просто я вижу ее, потому что я приучен чувствовать все то, что рядом. Я думал, что это было со мной только там, за кордоном, я думал, что дома это уйдет, и я снова стану обычным человеком, как все, и не будет этой постоянной напряженности внутри, но, видимо, это невозможно, и я навсегда останусь таким, который верит только себе и еще двум связникам – Розе и Вальтеру, и больше никому. Мне надо обмануть ее, надо как-то неудобно повернуться и открыть глаза, но не сразу – чтобы не испугать ее, а постепенно: сначала потянуться, потом что-то забормотать, а уже после – рывком – сесть на кровати и тогда лишь открыть глаза. Она за эти мгновения успеет натянуть на себя простыню, она обязательно натянет простыню и вытрет глаза – она же плачет.

* * *

Последнее время Исаев жил в отеле на набережной, и все окна его номера выходили на порт, и он подолгу сидел на подоконнике, разглядывая суда из России. Сначала он приходил в порт и стоял возле пирса, где швартовались советские корабли. Но после того как он заметил рядом с собой двух мальчиков из «Союза освобождения», которые начинали разглядывать моряков тогда, когда Исаев оборачивался к ним, он в порт ходить перестал. «Береженого кое-кто бережет», – говорил ему охотник Тимоха, опасаясь всуе поминать имя господне, ибо красные в этом деле – «чугун чугунами, да еще смех подымают».

Впрочем, несмотря на то что мальчишки из белой контрразведки стали последнее время за ним топать, Исаев несколько раз передавал Дзержинскому, что шанхайская эмиграция, не говоря уже о дайренской, перестала быть реальной силой, а игрушки в заговоры, проверки и долгосрочные планирования были лишь средством хоть где-либо достать денег для прокормления семей. Кто пооборотистей – ушел в торговлю, кто побогаче – уехал в Штаты; в политике, в «движении освобождения», остались люди несчастные, обреченные, недалекие, надеявшиеся на чудо: взрыв изнутри, война на Западе, интервенция с Востока. Эмигранты – из политиков – собирали по крохам деньги, отправляли эмиссаров то в Токио, то в Париж, но отовсюду их гнали: Москва предлагала концессии, а это реальный, отнюдь не химерический выигрыш. На эмиграцию теперь смотрели как на надоевших бедных родственников: и взашей не прогонишь, но и денег давать нельзя – избалуются вконец.

Однако Дзержинский крепко Исаева разнес: смотреть надо дальше, отвечал он, и шире. Ситуация сейчас действительно такова, что эмиграция сугубо невыгодна для правительств Европы и разобщена внутренне. Однако, если в мире появится организованная, целенаправленная экстремистская сила, эмиграция найдет в ее лице самую широкую поддержку. Контакты Савинкова позволяют назвать такой силой фашистов Муссолини и следующих за ним национальных социалистов Гитлера.

* * *

 – Свет включить, Максимушка?

– Так ведь светло.

– Да? А мне кажется – ночь сейчас.

– Иди ко мне, Сашенька…

– Чаю выпьешь?

– Ты ко мне иди…

– Я воды на керосинке нагрела. Хочешь помыться с дороги?

– Я хочу, чтобы ты подошла ко мне, Сашенька.

«Прямо разрывает сердце – как она смотрит на меня. И руки на груди сложила, будто молится. Девочка, любовь моя, как же мне все эти годы было страшно за тебя…. Ну, не смотри ты на меня так, не надо. Я ведь молчу. И никогда ничего не спрошу. И ты не спрашивай меня – не надо нам унижать друг друга неправдой, не надо».

* * *

После смерти Дзержинского Исаеву показалось, что о нем забыли. Он послал на Лубянку восемь шифрованных писем с просьбой разрешить ему приехать в Москву: сдавали нервы. Ответа не было. И лишь месяц назад Вальтер передал ему приказ поселиться в этом отеле и ждать получения новых документов для отъезда из Китая, и он весь этот месяц не спит – только ходит по городу, ходит до головокружения и тошноты; присядет на скамейку в парке, закроет глаза, обвалится в тяжелое, десятиминутное забытье, и – словно бы кто ударяет в темечко – «Не смей спать! Открой глаза! Осталось потерпеть неделю. Не спи!»

Исаев сидел на подоконнике, смотрел, как в город приходят сумерки, и ждал, когда же ему захочется спать, но чем ближе был день отъезда, тем страшнее ему было возвращаться в номер, потому что пять лет, проведенные в Шанхае, Кантоне и Токио, сейчас мстили ему внутренним холодом, постоянным чувством озноба и страхом: так у него было в детстве, когда они с отцом собирались в Гренобль и он ждал этой поездки весь год, как праздника, и все время думал: «А вдруг сорвется?» Он постоянно ждал, когда же ему захочется лечь на кровать, вытянуться с хрустом, закинуть руки за голову, увидеть Сашенькино лицо – близко-близко, и уснуть после, и проснуться завтра, когда до отъезда останется всего пять дней.

* * *

– Боже, как же я люблю тебя, Максим, я, наверное, только сейчас поняла, как я тебя люблю…

– Почему только сейчас?

– Ждут – воображаемого, любят – свое.

– Не наоборот?

– Может, и наоборот. Нам сейчас говорить не надо, любимый. Мы с тобой вздор какой-то говорим друг другу, будто в мурашки играем. Дай я тебе галстук развяжу. Нагнись.

«А раньше-то она галстук развязывать не умела», – ожгло Исаева, и он взял ее ледяные пальцы в свои руки и сжал их.

* * *

В дверь здесь стучали мягко и осторожно, но – внезапно, потому что коридор был застлан толстым ковром, который скрадывал шаги, и этот мягкий стук в дверь показался грохотом, и Максим Максимович, переложив пистолет в карман пиджака, сказал:

Да, пожалуйста, войдите.

Вальтер был в белом чесучовом костюме, заляпанном фиолетовыми винными пятнами.

– Вот, – сказал он, протягивая конверт, – здесь все для тебя. – Его грохочущий баварский был сегодня каким-то особенно резким.

В конверте лежал немецкий паспорт на имя Макса Отто Штирлица и билет первого класса в Сидней.

Вальтер закрыл глаза и начал говорить – он легко запоминал шифровки после того, как записывал их дважды на листочке бумаги:

– «Товарищ Владимиров. Я понимаю всю меру ваших трудностей, но ситуация сейчас такова, что мы не вправе откладывать на завтра то, что можем сделать сегодня. Документация, которую мы передаем на „Штирлица“, абсолютно надежна и дает вам возможность по прошествии двух-трех лет внедриться в ряды национальных социалистов Гитлера, опубликовавшего только что свою программу действия в „Майн кампф“. В Гонконге, в отеле „Лондон“ вас найдут в номере 96, забронированном на имя Штирлица, наши люди, которые передадут фотографии, семейные альбомы и письма к вам Штирлица-старшего. Работа по легендировке займет десять дней. Менжинский».

– Знаешь что, – сказал Исаев, – ты сейчас уходи. Ты уходи, Вальтер, потому что я очень хочу спать. Я вдруг так захотел спать…

Вальтер увидел коробочку препарата сна, усмехнулся.

– Психотерапия – великая вещь, – заметил он. – Рудник делает этот препарат из аспирина и валерьянки – полная туфта.

– Наверное, – согласился Исаев. – Только я захотел спать не из-за Рудника и его препарата. Все вернулось на круги своя, и я даже рад этому, потому что человек, освобожденный после каторги, страшится свободы.

* * *

– Ты должен уснуть, Максим.

– Я не усну.

– Пожалуйста, усни, любимый.

– Я не смогу, мне и не хочется спать вовсе.

– Я очень прошу тебя, усни…. Когда ты проснешься, будет ночь, и снова пройдут эти пять лет, и будет так, словно мы и не расставались с тобой.

– Чем в зимовье у Тимохи пахло?

– Медом и паклей.

– А еще чем?

– Не помню.

– Снегом. Мартовским снегом.

– Пожалуйста, ну, пожалуйста, усни, Максимушка.

– Мне очень не хочется обманывать тебя.

– Повернись на бок, я стану гладить тебя, и ты уснешь.

– Ты всегда меня любила?

– Да.

– Всегда-всегда?

– Да.

– И…

– Да. Да. Да. Спи.

– Почему ты так жестоко мне сказала сейчас?

– Потому что ты так спросил.

– Ничего не нужно спрашивать?

– Ничего. Спи, любимый мой, я тебя очень прошу, спи… Ведь все прошло, и ты дома… Спи….

* * *

– Из Берлина легче вернуться домой, чем отсюда, – сказал Вальтер

– Да. Ты прав. Я все понимаю. Только ты иди сейчас. Я лягу и буду спать. Я сейчас, словно пес, который устал лаять на кость. И я не очень-то соображаю, что говорю. Я могу сейчас не то сказать, и ты обидишься. Ты иди, да? Иди…

Он вернулся домой в июне сорок шестого, через девятнадцать лет, семь месяцев и пять дней после этой встречи с Вальтером в Шанхае, на двенадцатом этаже отеля «Куин Мэри».

Харбин.

Вот в такой Харбин попадает молодой барон фон Ольбрих, и сразу включается в кипящую здесь культурную жизнь. Ему был 21 год, он покинул родину молодым человеком, когда адаптироваться к новой жизни не так уж сложно. Он сумел найти свое место на чужбине, но поначалу нашел себя не в литературе. Нельзя забывать, что литературными заработками в эмиграции было не прожить, все-таки это Китай, не Франция, не Европа…. Писать заметки в журналы, делать репортерскую работу, — куда ни шло. Но стабильный постоянный заработок давала в Харбине только принадлежность к дороге, к КВЖД.

Павла Северного можно назвать счастливчиком, ему часто везло в жизни. Так, после заключения советско-китайского соглашения о КВЖД, он все же сумел устроиться на работу при Дороге (хотя лиц с белогвардейским прошлым массово с Дороги увольняли). Сохранилось удостоверение 1926 г., по которому Павел Александрович Ольбрих-Северный являлся штатным служащим склада Модягоу на КВЖД.³

Выжить в Харбине тех лет Павлу Северному помогла наблюдательность, хорошее литературное чутье и… удачная внешность! Кроме литературных начинаний, он стал выступать на сцене в спектаклях местных российских театров, в советских труппах и любительских спектаклях. «В Харбине в 1919—1920-м годах существовало несколько студий, — пишет О. Софонова, — в том числе «Кольцо», куда входили артисты, художники, поэты… [Руководители] вели беседы с молодежью о поэтическом творчестве, о музыке и поэзии, красках, о мистических сферах в поэзии Блока, и молодежь... слушала. Тянуло к лирике, поэзии не только юношей. Так, недавно еще был пережит Ледяной поход, крушение Белого движения, опасности, лишения, потеря товарищей, памятный тифозный бред, — забыть все! Уйти, оторваться! И слушали стихи, пробовали писать. Прокормиться стихами было трудно…. Сытый Харбин 1920-х годов отдавал предпочтение театральным постановкам…».⁴

Выступление в антрепризных спектаклях давало не самый большой, но стабильный заработок, да и вряд ли Павел мог играть большие роли. Зато это было надежнее, чем литературное творчество, появлялась возможность изредка ездить на гастроли, и таким образом путешествовать по городам Китая... В 1921—1922 гг. Павел работал в харбинской труппе «Товарищество артистов», с 1924 по 1930 гг. выступал в спектаклях разных театров в  Харбине. Здесь он познакомился с З.А.Прибытковой, известным дальневосточным театральным режиссером и профессиональным музыкантом,  играл в спектаклях ее театра. Использовали таких непрофессиональных актеров, в том числе и как монтировщиков, старших помощников режиссера, литработников или драматургов-инсценировщиков.

Гастролировали со своими театрами по Дальнему Востоку и советские театры. Впоследствии П.Северный отмечал, что в Харбине он ходил на спектакли и познакомился с такими известными исполнителями, как С.Я.Лемешев и другие выдающиеся русские оперные артисты. Так, в 1924 г. в Харбин приезжает российская труппа артистов под руководством знаменитого Н.Смолича, которая проработала в городе более трех лет. В это время П.А.Северный знакомится с артистом этой труппы В.Лоренцем, с которым позже будет играть в некоторых постановках и в Шанхае. Лоренц в 1929 г. уехал в Шанхай, несколько лет не мог устроиться  по специальности, перебивался случайными заработками. Одно время ему даже пришлось стать …управляющим гвоздильным заводом. В 1931 г. в Шанхае, совместно с З.А.Прибытковой, В.Лоренц организовал Русский Театр, который просуществовал более десятка лет. Постоянная смена профессий и специальностей типичны для многих беженцев, попавших на Дальний Восток, а ищущим работу в Шанхае было очень и очень нелегко.⁵

В период с 1921 по 1926 гг. Павел Северный выходит на литературную стезю, активно печатается. Первые его публикации пока не найдены, это дело времени. Известно только, что это были пьесы, драмы, рассказы и очерки. Сотрудничая в газетах и журналах, трудно было «кормиться» литературным трудом. Журнал «Рубеж», например, платил по 4 коп. за строчку, — сколько же надо было принести…⁶   Главное, что ему удалось в литературе: не только отразить духовное бездорожье русского эмигранта, но и то, как все-таки человек находит свой путь, где черпает силы, как выстраивает свое будущее….

Литературная жизнь Харбина к 1924 г. (до заключения советско-китайского соглашения) была весьма оживленной. В русской периодике о начале 1920-х писалось: «… В Харбине, одно время выходило 14 ежедневных газет!.. Приезжая публика только руками разводила: «До революции в обоих Питере и Москве столько не было газет, как у вас!!!» Харбинцы ухмылялись, они знали, что это очередная – “очередь”, поветрие, оттепель на газетном фронте…».⁷

Первым зафиксированным на сегодня самостоятельным произведением П. Северного стала драма в 4-х действиях «Смерть императора Николая II», вышедшая в 1922 г. в Харбине. Поскольку среди исследователей русской эмиграции есть те, кто не считает П.Северного драматургом, — можно считать это издание литературно-драматургическим дебютом будущего писателя. И этот дебют подчеркивает, как символичен мировоззренческий путь барона фон Ольбриха в эмиграции: от монархиста в молодости – к неприятию большевизма; от антикоммунизма – через ностальгию по России — к лояльности к СССР, особенно проявившейся во время Великой Отечественной войны; от лояльности – к восхищению Сталиным и СССР в 1945 году; от вступления в Советский клуб в Шанхае — к решению репатриироваться на родину после войны. Такой эволюционный перелом пережил Павел Северный в эмиграции (и вместе с ним – многие эмигранты).

В 1924 г. в Харбине выходит уже упоминавшийся выше первый сборник рассказов «Только моё, а может быть и Ваше». Понятно, что в условиях эмиграции литературные горизонты были объективно сужены, масштабы на порядок уменьшены. Русская колония в Китае, даже в самых больших городах, — все-таки не могла имитировать Россию. Да и местные условия, и читатель был не тот... Когда рухнула та цивилизация, которую покинули белогвардейцы и образованный класс, выживание в непривычной инородной, иноязычной и инонациональной среде имело свои определенные правила и границы. Многим пришлось осваивать новые профессии, нередко – профессию журналиста, очеркиста, писателя. Большинству пришлось заниматься совсем не тем, чем они жили в России, чаще всего – совершенно новым для себя делом.

Труднее всего пришлось офицерам, которых в Китае оказалось больше всех. «И чего только они здесь не делают? – писала русская газета. — Клерки в офисах и ночные сторожа, грузчики и таперы, владельцы магазинов и галантерейные приказчики, шоферы и миссионеры, содержатели столовых и хозяева бордингов – бесконечна приспособляемость русского человека…».⁸  Это был продолжительный, нередко изнурительный, труд, вынужденный заработок. Надо отдать должное: деловая культура большинства эмигрантов требовала осваивать дело на достаточно хорошем, приличном уровне; они стремились совершенствоваться, делать «как дóлжно», максимально качественно выполнять свои обязанности. И это – существенное отличие от того времени, в котором мы живем сейчас.

К концу 1920-х гг. в политическом отношении эмиграция уже претерпела большое эволюционное развитие. Территориально русские в Китае в основном освоили Дайрен, Мукден, Харбин, Тяньцзинь и Пекин, т.е. произошел стихийный рост русских колоний. Русские и китайцы уживались более-менее мирно, однако русские лишились права особого положения иностранцев в Китае, что обусловило негативное, порой даже презрительное  отношение коренного населения к русским как к «не совсем европейцам». Многие русские военные служили в китайских армиях местных милитаристов. Русские и японцы до 1931 г., хотя и помнили Русско-японскую войну и интервенцию на Дальнем Востоке, имели достаточно лояльное отношение друг к другу в Китае. С 1932 г. все изменилось, особенно для тех русских, которые оказались в зоне Маньчжоу-Го.

Не только обстановка, со временем изменились настроения белой эмиграции. Если в первые годы в Китае эмиграция жила надеждой на скорое возвращение на родину, — то уже в 1928—1930 гг. эмигрантские вожди -  Г.Д.Меркулов, Г.М.Семенов, Д.Л.Хорват и др. — призвали свою паству «не сидеть на чемоданах», а активно приспосабливаться к долгому эмигрантскому существованию «до лучших времен».⁹  Русская газета писала: «…Сроки возвращения на родину все еще никому не ведомы, будущее продолжает быть темным, но политика «сидеть у моря и ждать погоды» оказалась опровергнута самою жизнью… Последняя статья акад. Струве из Европы как нельзя кстати трактует необходимость для эмиграции улучшать свое материальное благополучие, пускать поглубже корни в землю, на которой, волей беженского рока, нам довелось осесть, соучаствовать в окружающей деловой жизни. Упорный труд, настойчивое и систематическое ознакомление с местными условиями, приспособление к ним, накопление материальных благ – вот путь к тому, чтобы эмиграция приобретала за рубежом вес и влияние и представляла бы собою в чужой среде силу, с которой всюду должны были бы считаться».¹⁰  Так для большинства эмигрантов вопрос возвращения на родину откладывался на неопределенный срок.

По словам Арсения Северного, из рассказов отца ему запомнилось, что в Харбине ему не очень понравилось, жилось не сладко. В феврале 1932 г. Харбин захватили японцы, создав марионеточное государство «Маньчжоу-Го». «Русские обитатели Харбина оказались в тяжелом положении, и отец принял окончательное решение перебраться в Шанхай». Прощанием с Харбином стал его рассказ «Свечи монашеского обета», опубликованный в 1931 г. в литературно-художественном сборнике «Багульник». Этот сборник успели выпустить лишь раз, вскоре  японцы закрыли этот альманах.

В рассказе содержится совершенно изумительное описание таинственного и подлинного Китая, вплоть до современности сохранившего все обычаи старины. «Красные, толстые колонны из кедра подпирают тяжелые гнутые кверху крыши, – живописует убранство монастыря П. Северный. — Тяжело дереву, трудно колоннам поддерживать многосотпудовые черепичные крыши. Так тяжело, что они даже потрескались и кое-где облупившийся лак обнаруживает морщины усталости дерева. Дерево утомилось…». В этом дивном наполненном внутренней энергией коротком рассказе, сюжете-штрихе из жизни буддийского монастыря, раскрывается обряд посвящения в монастырское братство молодых монахов, которые должны пройти тяжелое испытание огнем. Рассказ совершенно четко делится на логические ступени, которые совершенно невозможно «разъять» на отдельные составляющие, входящие, словно китайская шкатулка, «друг в друга»: первая – описание монастыря, вторая – слитое воедино описание природы и внутренних покоев зала обрядов, третья – собственно «таинство бронзовой религии Востока…». На наш взгляд, несомненно, это очень талантливая вещь, попытка обращения русского писателя к миру религиозного древнего неясного и вязкого бытия, параллельно существующего с окружающим настоящим, реальным ХХ веком.

Павел Северный к тому времени уже побывал во многих городах Китая с театральными гастролями, а также несколько раз приезжал в Шанхай, в том числе — для участия в литературно-художественных вечерах молодых писателей, поэтов, артистов и музыкантов. «Но в 1932 году денег на переезд в Шанхай у него не оказалось, — продолжает Арсений Павлович, — и тогда он решил пешком (!) идти из Харбина в Шанхай, пересечь чуть ли не весь Китай с севера на юг. Так, путешествуя по Китаю, он многое узнал о стране и народном быте китайцев. В те годы в глубинных районах европейцы были большой редкостью, и богатые китайцы охотно пускали их на ночлег в свои имения. И в дальнейшем в своих книгах отец описал многое из того что увидел».¹¹

Хотя Павлу Северному было уже 32 года, существовала потенциальная угроза быть мобилизованным в японские военные отряды, создающиеся в Маньчжоу-Го. Не этим ли обстоятельством объясняется пеший переход будущего писателя из Харбина в Шанхай? На легальных переездах стояли японские таможни и полиция, но тотальному контролю были подвластны не все переходы. В этом отношении П.Северный не был исключением: чаще всего нелегально значительная часть русских мужчин призывного возраста в те годы стремилась покинуть «японский рай» в Маньчжурии и отправлялась на юг, в город свободы и мечты — Шанхай.

Шанхай. Сами журналисты русских газет, сравнивая жизнь Харбина и Шанхая, писали: «Когда в начале 1920-х гг. в Харбин хлынуло огромное число беженцев из России, Шанхай в русском отношении представлял собою пустыню аравийскую. По прошествии 6-7 труднейших лет, наша колония Шанхая из почти бесправных русских превратилась в один из крупнейших факторов благополучия международного города. Причем заслуга в этом принадлежала не русским «старожилам» Шанхая, а исключительно новопришельцам, в основном — харбинцам. Тогда на шанхайские мостовые вышел неимущий русский рабочий люд, на всякую шли работу. Им кричали здесь: «Безумие конкурировать с желтым трудом!», а они все шли и шли. Эти люди поверили в Шанхай, решили открыть здесь русские школы, русские магазины, русский госпиталь, русские заводы… Они одарили, наконец, русскую колонию русскими газетами и литературными талантами. Позднее появились русские журналы…. В 1921 г. в Шанхае не было ни одной русской вывески, — сейчас [1928 г.] говорят по-русски во всех крупных иностранных магазинах на торговой улице Нанкин род, а на французской концессии даже французы будто бы разговаривают по-русски. Официальные объявления властей делаются на 3-х языках в Шанхае: по-английски, по-китайски и по-русски! Почему же не на других языках больших колоний? За нами ничего нет, кроме наших собственных рук, не отказывающихся ни от какой работы, ничего нет, кроме знаний, опыта, честности, законопослушания и твердого сознания нашего права на место под шанхайским солнцем...».¹²

«…Попавшие совершенно случайно сюда русские эмигранты, — писала газета, — у себя на родине о Шанхае знали разве что по рассказам Станюковича как о далеком экзотическом городе пряных ароматов и волшебных сказок дремлющей Поднебесной Империи. И вот, выброшенные революционной волной мы тут. Поднебесной Империи нет – она проснулась и стала республикой. Запахов много, но не всегда пряных, а вместо волшебных сказок – тяжелая борьба за наше эмигрантское существование… Мало-помалу, преодолевая трудности изучения языка, усваивая новые, и подчас неожиданные для себя профессии русские беженцы отвоевали в Шанхае свое «право быть», а некоторые счастливчики даже пошли по путям карьеры, как если бы они были у себя на родине. Короче, излишне говорить о том, что для живущих здесь русских эмигрантов и настоящее, и будущее Шанхая представляет громадный житейский интерес…».¹³

К началу 1930-х годов имя Павла Северного стало уже довольно известным в литературном читающем Китае, его работы печатаются во многих русскоязычных харбинских и шанхайских журналах, в крупных тиражных газетах. Его перу принадлежат десятки очерков, рассказов, эссе. Крупнейшая ежедневная газета «Шанхайская Заря» в своих подписных анонсах, рассказывая о своих популярных авторах, называет среди прочих и Павла Северного:

Продолжается подписка на 1930 год на ежедневную газету «Шанхайская Заря». В состав редакции газеты входят следующие русские писатели и журналисты (по алфавиту):

Л.В. Арнольдов, Л.С. Астахов, Ф.И. Благов, Н.Н. Брешко-Брешковский, Почетный академик И.А. Бунин, С.М. Варшавский, Б.Глебов, Н.Д. Городецкая, Далекий Друг Дон-Аминадо, Георгий Дьяков, А. Жалудский (Америка), Н.Зарин, Н. Кобцев, А.И. Куприн, К.А. Коровин, Л. Ларин, Бор. Лазаревский, М.С. Лембич, В.М. Левицкий, И. Лукаш, В.Н. Малянтович, Ю. Майский, И.Л. Миллер, Вас. И. Немирович-Данченко, Н.Н. Покровский, А.М. Ренников, Гр. Сатовский-Ржевский, Мих. Спургот, Илья Сургучев, О.С. Трахтерев, Н.А. Тэффи, П.Северный, Кн. Н.А. Ухтомский, Саша Черный, Евг. Шахов, Бор. Шилов, Б. Эффенбах (Болгария), Александр Яблоновский и др.

Главная контора и редакция: 551 Av. Joffre, Shanghai.

В 1932 году, по оценке русской газеты, «…с затуханием харбинской русской звезды стала все ярче разгораться в Китае звезда русского Шанхая…. Русский Шанхай выпускает уже газеты, журналы, книги…. Развивается в Шанхае и книгоиздательство на русском языке. Что касается роста русских предприятий, … — то успехам русских начинают завидовать и иностранцы. Начало положено прочное. Шанхай никто уже себе не может представить без русского элемента. И русский элемент останется в Шанхае — навсегда».¹⁴

Павел Северный обосновался в Шанхае в 1933 году.  Шанхай был в Китае городом сказочных возможностей, но надо было знать Шанхай! Тут требовалась своя, шанхайская сноровка. Здесь надо было «не только поймать фортуну за хвост, надо было суметь на этом хвосте усесться…».¹⁵

.

 Шанхай (в сокращении)

Шанхай – это город чужого каприза,

Шанхай это город, виденье, мираж.

Старинная пагода, в дугах карнизы,

А рядом – убогий шалаш.

               Гранитная пристань, бетон, небоскребы,

               Сирены Паккардов, трамваев свистки.

               Раскосые взоры запрятанной злобы

               И желтые кулаки.

 …Широкие дали, асфальта панели,

Бетона немого массивы громад.

И узкие, узкие темные щели

Лачужек, харчевок и хат… …

                Шанхай — это город надуманной сказки,

                Виденье наркоза, обмана и слез.

               Линяют в нем быстро все яркие краски

                В нем желтое горе слилось…

 Уедете вдаль от шанхайского сплина

На берег Европы веселой, живой

И будут вам милы Китая картины

Своей неумолчною синевой… …

 Н. Языков, из книги «Стихи о самоваре», 1930 г.

Шанхай, конечно, был совершенно удивительным, совершенно не похожим ни на что самобытным городом. В начале 1930-х годов китайское население (проживающее в так называемом «китайском городе») насчитывало 3 миллиона человек. Примерно 50 тысяч составляла иностранная колония – англичане, французы, голландцы, американцы, японцы, русские и другие. В этой связи в русской колонии встал вопрос о сохранении национальной идентичности, национального лица.

«Жизнь русских в Америке, в Германии, даже во Франции, — писал русский журналист о судьбе эмиграции, — содействует отходу от всего русского. Там процесс ассимиляции идет быстро и для самих ассимилируемых часто незаметно. В Шанхае — наоборот, несмотря на международный характер этого удивительного города, пользуется уважением только то, что сохранило свое национальное лицо. Шанхай даже на спортивном поле делится по национальностям. Каждая колония имеет здесь если не свой центр расселения, как, например, колонии французская, японская, португальская и даже русская, то свой флаг, свои клубы, церкви, школы, больницы, свои отряды в рядах волонтерского корпуса, свои драматические кружки и т.д. Здесь перестать быть русским — значит вообще стать никем. Шанхай не дает права легко менять свое подданство на другое. А “бесподданный” [синоним “беспаспортный”], скажем, если вы не захотите больше именоваться русским эмигрантом, — значит, денационализируетесь, и будете иными словами – выброшенный за борт человек. Усваивая английский язык как официальный, язык бассейна Тихого океана, мы в Шанхае легко можем сохранить в неприкосновенности наше русское лицо. Но нужно, чтобы это лицо знало себе цену, хранило на себе печать национальной гордости, сознание собственного достоинства.

Конечно, среди тех, кто здесь хочет играть роль среди русских, есть и темный элемент и элемент разлагающий, это неизбежно, но сплоченное ядро, проникнутое честными намерениями, может много сделать для поднятия и престижа, и материального благополучия русской колонии».¹⁶

Продолжение следует...

Примечания:

1. Желсоб – Железнодорожное собрание, Комсоб – Коммерческое собрание.
2. Ставка на русских. Л.Арнольдов. //Шанхайская Заря, 27 февраля 1928 г. – С.3; он же. Русский элемент //Шанхайская Заря, 6 ноября 1932 г. – С. 11; он же. Без атмосферы // Шанхайская Заря, 6 марта 1930 г. – С.5.
3. Находится в личном архиве Арсения Северного.
4. Софонова О. Пути неведомые: Россия (Сибирь, Забайкалье), Китай, Филиппины, 1916—1949 гг. – Мюнхен, Gesamtherstellung: F. Zeuner Buch und Offsetdruck, 1980. – С.107. Цит. по: Хисамутдинов А.А.  Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Изд-во ДВГУ, 2000. – С.28-29.
5. В.Лоренц был родом из Уфы, репатриировался в 1954 г. в СССР. См.: К юбилею В. Лоренца //Шанхайская Заря, 10 апреля 1935 г. – С.6; из материалов личного дела В.Лоренца. Уфа, архив Башкирского театра оперы и балета.
6. Цит. по: Ю. Крушенштерн-Петерец. Чураевский питомник (О дальневосточных поэтах) // Возрождение (La Renaissance): ежемес. лит. -полит.журн. – 1968. – Дек. (№ 204). – С.45-70. — Ссылка по: Хисамутдинов А.А.  Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Из-во ДВГУ, 2000. – С.173.
7. Шанхайская Заря, 2 июля 1929 г. – С.5.
8. Бординг-хаусы (boarding-house), в просторечии «бординги» — меблированные комнаты со столом; Шанхайская Заря, 24 февраля 1928 г. – С.5.
9. Переговоры Д.Л. Хорвата с дипломатическим корпусом. Проект легализации русских в Китае //Шанхайская Заря, 26 апреля 1928 г. — С.5; Глава Русской Дальневосточной Эмиграции генерал-лейтенант Д.Л.Хорват//Слово, 7 января 1930 г. – С.6; Шанхайская Заря, 14 сентября 1927 г. – С.4.
10. Поддержка с Запада //Шанхайская Заря, 11 октября 1929. – С.2.
11. Из личных бесед с А.П.Северным.
12. Л.Арнольдов.  Ставка на русских  // Шанхайская Заря, 27 февраля 1928 г. – С.3.
13. Будущее Шанхая // Слово, 15 января 1930 г. – С.1.
14. Виктор Сербский. Русский элемент // Шанхайская Заря, 6 ноября 1932 г. – С. 11.
15. Шанхайская Заря, 24 февраля 1928 г. – С.5.
16. Л. Арнольдов. Денационализация и Шанхай // Шанхайская Заря, 2 октября 1929 г. — С.6.

Стенограмма (часть 1)

Михаил Дроздов: Дорогие друзья, сегодня Русский клуб проводит творческий вечер Юрия Михайловича Кублановского. Подобного рода встречи мы организуем не в первый раз. В гостях у нас были многие известные российские прозаики и поэты. С русскими шанхайцами в свое время встречались Юрий Поляков, Леонид Бородин, Валерий Ганичев, Владимир Бондаренко и многие другие. Я надеюсь, что наш вечер пройдет в непринужденном ключе. Юрий Михайлович, конечно,  сам подробно расскажет о себе. Что касается меня, то могу сказать, что имя нашего гостя  постоянно попадалось мне на протяжении последних 25-30 лет моей жизни. В 1980-х годах через глушилки, доносился его голос, когда он выступал на «Радио Свобода». И затем, вдруг, неожиданная новость – Кублановский, в числе немногих литераторов, возвращается в Россию. Случилось это в 1990 году. Это был достаточно нетривиальный для того времени поступок, о котором, может быть, Юрий Михайлович расскажет нам сегодня. Хочу напомнить, что в те годы из России массово уезжали, а не возвращались в нее. Последние же двадцать лет жизни Кублановского связаны с Россией, хотя Париж, в ней тоже присутствует. Кстати, к нам в Шанхай, Юрий Михайлович прилетел именно из Парижа. Нам всем было бы интересно узнать какие причины привели вас, Юрий Михайлович, в Китай.

Юрий Кублановский: Я хочу всех вас поблагодарить за то, что вы пришли на это мое полуимпровизированное выступление. В Шанхае, я оказался по случаю. Сейчас здесь проходит международное собрание ИКОМ – это музейная международная организация. Моя супруга – член ИКОМа, правнучка русского художника Поленова. Можно сказать, она меня неожиданно сюда и привезла. Никогда я не был в Китае, судьба в ваши края меня пока не заносила. И вообще странно как-то все сложилось: сентябрь я провел на Сахалине, во Владивостоке, то есть на Дальнем Востоке, а вот теперь Китай и Шанхай.

Несколько слов о себе. Я родился в 1947 году в Рыбинске, на верхней Волге, в семье преподавательницы русской литературы и актера Рыбинского театра. Был советским школьником. Сначала очень пламенно занимался рисованием, но где-то с 14-15 лет почувствовал, как говорится, вдохновение – начал писать стихи. Это были бурные времена первой половины 1960-х годов. Тогда, старшее поколение, может быть, помнит, Никита Хрущев, настропаленный сталинистами, выступил против молодых либеральных авторов, появившихся именно в это время. Это был, так сказать, разгром новой литературы, свободомыслия, и все это я в провинции очень остро переживал. И когда мне даже еще не исполнилось 15 лет, решил (а я был пацан горячий) просто бежать в Москву (благо билет стоил всего 2 рубля 50 коп.), чтобы поддержать любимых мною литераторов — Илью Эренбурга и Андрея Вознесенского. Приехал на Савеловский вокзал в Москве, пошел в Мосгорсправку, взял адрес Андрея Вознесенского, как сейчас помню: Нижняя Красносельская, дом 45, кв. 45. Расспросил москвичей, как туда доехать, добрался, позвонил в дверь, трепеща, и, как это ни поразительно, дверь мне открыл сам Андрей Андреевич Вознесенский. В синем а-ля «хэмингуэевском» свитере с высоким воротником. Прекрасно помню эту нашу первую встречу. Конечно, он был изумлён: провинциальный пацан приехал его поддержать, возмущенный, что Хрущев материл поэта с трибуны. 

Вышел от Вознесенского, так же точно в Мосгорсправке взял адрес Ильи Эренбурга и поехал к нему на улицу Горького. Открыла его секретарша – Наталья Столярова, человек с очень интересной судьбой, подруга Ариадны Эфрон и Анастасии Цветаевой. Илья Эренбург тоже меня принял. Он тогда меня спросил, также тронутый этим моим посещением (я был в ушанке, в валенках с галошами): «А какие писатели Запада вам нравятся, молодой человек?» Я тут же сказал: «Я люблю трех писателей: Натали Саррот, Мишеля Бютора и Алена Роб-Грийе». У Эренбурга просто вывалилась трубка из рук: «А откуда вы их знаете?» А тогда выходил журнал «Иностранная литература», я его постоянно штудировал. Они как раз печатались в нем, как представители французской новой волны. 

Я вернулся в Рыбинск. И Эренбург, и Вознесенский писали мне туда письма к изумлению моей матери, которая была уверена, что все, что я говорю – какие-то мои сумасшедшие фантазии. Она считала, что меня повело не туда и ждала одного — когда меня заберут в армию. Все время говорила, что обязательно надо, чтобы меня забрали во флот, потому что трех лет службы (тогда служили 3 года) мало, надо было отслужить четыре года, чтобы стать настоящим человеком. Тем не менее, в 17 лет я решил поступать на искусствоведческое отделение МГУ, что было с моей стороны полной наглостью, поскольку после седьмого класса мать отдала меня на завод. Я оканчивал вечернюю школу и собирался поступать на искусствознание. Это был такой придаток истфака МГУ, куда поступала только столичная элита: сын Александра Фадеева и прочие номенклатурные детишки. Конкурс там был 26 человек на место, экзамены надо было сдавать на все пятерки. Был экзамен по искусству. Такой предмет в советских школах не проходили, но, видно, Господь протянул мне тогда руку. Как это ни удивительно, я сдал экзамены на все пятерки, поступил на искусствоведческое отделение МГУ и уехал из затхлого Рыбинска в столицу. 

В Москве познакомился с молодыми стихотворцами. Это было первое литературное сообщество, наверное, с революционных лет, которое было организовано по собственному почину: ни у кого мы не спрашивали на это дело никакого разрешения. Стали выступать по московским библиотекам, где-то через полгода привлекли, конечно, внимание Госбезопасности. В общем, в лагеря мы не загремели, но мне пришлось перевестись на вечернее, а кого-то и вообще из университета прогнали. Это была хорошая социальная закалка. Уже тогда я решил, что никогда в советской литературе участвовать не стану. Не стану обивать пороги советских журналов, не стану идти на цензурные уступки и вообще не хочу вариться в одном котле с советскими литераторами. Я к этому времени уже чувствовал себя христианином, у меня сложилось свое мировоззрение, никак не соответствующее официальной советской идеологии. 

Много лет я писал «в стол». Просто «в стол», или в так называемый самиздат. То есть накапливалось, допустим, 30-40 стихотворений, я печатал их на машинке, закладывая копирку. Первые три экземпляра, вторые, третьи... В годы Пражской оттепели мне один корреспондент из Праги привез машинку, которой эти листы можно было скреплять, такой дырокол... Я делал красивые обложечки, эти 40 стихотворений таким образом скреплял и распространял среди своих знакомых. Допустим, в пределах 30-40 экземпляров. Сейчас все это уже, конечно, невероятная редкость, и многие из этих брошюрок находятся в литературном музее, как и другие раритеты «Самиздата». 

Ко второй половине 1970-х годов уже набралось такое количество стихов, что я просто понял, что ну надо, надо увидеть отчуждение, что называется, творческого продукта. Понимаете, посмотреть на то, что сделано, можно только увидев текст типографский. Как это можно было сделать? Только переправив свои стихи за границу. Воспользовавшись достаточно случайными диссидентскими связями, я большую сборку своих стихов, казавшихся мне наиболее значительными, переслал в Нью-Йорк Иосифу Бродскому, с которым был шапочно знаком еще по России. И, конечно, был чрезвычайно обрадован, когда в скором времени он по «Голосу Америки» сказал, что готовит мое «Избранное», и вскоре в издательстве «Ардис» будет выпущена моя книга. 

К этому времени я уже не работал искусствоведом, поскольку после высылки из России Александра Исаевича Солженицина выступил в его защиту с открытым письмом, которое было опубликовано на Западе и передано по «Голосам». Работал сторожем, дворником, истопником. Сначала в каких-то офисах московских, а потом в храмах Москвы и Подмосковья. То есть я уже был достаточно люмпенизированный человек, находящийся в свободном плавании, насколько это было в Советском Союзе возможно. 

Когда вышел мой первый Нью-Йоркский сборник, я получил на квартире у Беллы Ахмадулиной сигнальные экземпляры. Скорее всего, там стояла прослушка, потому что уже на другой день после того, как я принес их к себе домой, ко мне нагрянули с многочасовым обыском. Книги эти отобрали, и в те же недели передо мной была поставлена дилемма: или мне грозит лагерь за антисовестскую деятельность, или я могу уехать в эмиграцию. Как сказал майор КГБ Кулагин, который меня курировал: «Никто из вас второго Гумилева делать не собирается». Так в октябре 1982 года я оказался сначала в Вене, потом в Париже, стал работать в парижской газете «Русская мысль», потом перешел на радиостанцию «Свобода», где  вел свою программу «Вера и слово» о духовных мотивах русской литературы. 

Когда я был еще в Вене, Солженицын прислал мне письмо, в котором написал: «Вы оказались в эмиграции не по своей воле, но не отчаивайтесь, через восемь лет вернетесь в Россию». Прямо указал даже точную дату. Вот что было поразительно... Это было вдвойне поразительно, потому что буквально через 2 недели после моего отъезда умер Брежнев, пришел к власти Андропов. Никто еще не знал, что Андропов болен, все думали, что это серьезное правление, серьезный режим на многие годы. И вдруг: «Через восемь лет вернетесь...». 

Но действительно, ход истории убыстрился невероятно. Как мы знаем, началась, что называется в черном юморе, «гонка на лафетах»: ушли Андропов и Черненко, к власти пришел Горбачев. В общем, уже примерно с 1987 года мои стихи стали печатать в России все основные журналы. То есть я потерял статус политического эмигранта, а становиться эмигрантом экономическим я мог бы, если бы был, допустим, программистом, технократом каким-то или просто обывателем. Но поскольку я все-таки поэт, и связан очень сильно со словом, с российским социумом и чувствовал свою связь с читателем, я понял, что пора, надо собираться в Россию. Вот почему в 1990 году я вернулся и 12 лет после этого вообще на Запад не выезжал ни разу. Вот только 3 года назад поехал во Францию, где все это время и работал. 

Вернувшись, в середине 90-х стал заведующим отделом публицистики в журнале «Новый мир». Меня пригласил туда тогдашний главный редактор журнала Сергей Залыгин. А последние годы – заведующим отделом поэзии. То есть вся моя деятельность в России была связана с журналом «Новый мир», ну и с выпуском сборников своих стихов. 

В 2002 году я получил Литературную премию Александра Солженицына. Наша дружба с ним началась, когда я еще был в эмиграции. Он пригласил меня к себе в Вермонт. Я гостил у него неделю в Америке. Потом мы встретились в Москве, и затем время от времени встречались. Это была литературная и человеческая дружба, встречи единомышленников, во многом определившие мой путь. 

Вот, кратко, о себе. Сейчас я прочту несколько стихотворений. Обе книжки, которые я привез с собой, вышли в этом году. Одна вышла в московском издательстве. Она целиком состоит из новых стихотворений, написанных за последние 4-5 лет. Другая книжка вышла на моей малой родине, в Рыбинске. Она, так или иначе, связана со стихами волжскими. 

Очень трудно, конечно, слушать новые стихи, особенно слушать впервые. Я сам это знаю. Вот, что важно: когда слушаешь поэта, тем более поэта недостаточно тебе известного, не стоит вдумываться в смысл читаемого: не угонишься за смыслом. Когда Бродский читал стихи, он как будто раскачивал рукой колокол, и с какого-то момента ты слышал просто звук этого колокола, все нарастающий, нарастающий мощный поэтический благовест. Только потом, когда читаешь стихотворение с листа и при этом вспоминаешь голос поэта, происходит наложение одного на другое, и возникает проникновение в стихотворение. Проникнуть в стихотворение, полностью зажить им довольно трудно, особенно в наше технотронное время с его ритмами, ведь это требует отпределенных усилий. Перед тем, как ты получишь от стихотворения наслаждение, надо прочитать его несколько раз. Оно постепенно открывается, слой за слоем. Надо войти, так сказать, тонкой иглой в это стихотворение, как в яйцо, и делать вытяжку. Но зато, если ты пойдешь на этот труд, на это усилие, то будешь впоследствии вознагражден, потому что настоящее стихотворение закаляет душу, становится спутником твоим в жизни. Если ты любишь поэзию, хорошо ее знаешь, ты уже никогда не будешь несчастен. Я в этом глубоко убежден. 

Чтение стихотворений. 

Михаил Дроздов:  Удивительно слушать, чтение поэтом  своих стихотворений. Открываются совершенно новые интонации, которые ты можешь пропустить, читая стихи глазами. 

Вы, Юрий Михайлович, участвовали в 2008 году в интересном проекте, который шел на телеканале «Россия». Он назывался «Имя России». Вы представляли в этом проекте Пушкина. Что для вас Пушкин и почему руководители этого проекта именно вас попросили представлять «солнце нашей поэзии»? 

Юрий Кублановский: Почему выбор пал на меня? Этот вопрос нужно задавать им. Они и сами потом были не рады, поскольку кое-кто из моих коллег составил и направил в администрацию президента возмущенное письмо с вопросом, почему именно я представляю Пушкина. Очевидно, это те, кому хотелось сидеть в моем кресле, ведь там был представлен политический истэблишмент России. Кто-то считал, что он больше бы подошел к этой роли. Мое присутствие раздражало, например, и Никиту Михалкова, который не то чтобы ставил Столыпина, которого представлял, выше Пушкина, а просто считал и был убежден, что не может же он проиграть. «Несколько лет назад – рассказывал он тогда – меня пригласили на радио прочитать «Поединок», я начал читать и не смог. Заплакал... заплакал просто». И продолжал, оглядев всех нас: «Ну и что? Разве можно представить Пушкина, выступающего на съезде кинематографистов…» Так что против меня было много всяких течений и против Пушкина тоже. А Пушкин для меня, как и для многих и многих русских людей до сих пор остается вечным спутником жизни. Где-то в 22-23-24 года, после того как я более-менее познакомился с поэтами Серебряного века, я все-таки решил вернуться к истокам, стал читать сначала Державина, а потом уже всерьез и Пушкина. С тех пор, конечно, каждый месяц я открываю его томик. С Пушкиным происходит то же, что и со всей русской литературой. Еще в 1917 году Ходасевич и Блок выражали опасения, что Пушкин уже не будет понят новыми поколениями, что именем Пушкина мы будем «перекликаться в надвигающемся мраке», как писал Ходасевич в своем эссе «Колеблемый треножник» о Пушкине. Но мне кажется, что еще за последние двадцать лет мы отдалились от Пушкина больше, чем за предыдущие семьдесят советских. Столько всего за это время навалилось на нас! Никто не мог и предполагать 20-30 лет назад, что сама книга, как таковая, начнет вымываться из человечества, а вместе с книгой уйдет и литература, потому что экран может, безусловно, существовать только как информативное пространство, но никак не пространство художественной литературы, а тем более поэзии. Поэзия создается под книгу, как квартира под ключ. Без книги она не может существовать. Вот так цивилизация поедает культуру. Сначала погибла живопись. Сейчас уже нет живописи, есть только спекулятивный рынок, торгующий всякими модернистскими поделками. А после живописи начинает пропадать, к сожалению, уже и литература. Ее остается все меньше. Все меньше у людей времени читать большие объемы прозы и погружаться в такую деликатную область искусства, как поэзия. Я же считал и считаю, и как раз говорил в той передаче, что именно чтение Пушкина и любовь к Пушкину – лучшие гаранты того, что человек остается человеком,  русским человеком в хорошей культурной форме. 

Михаил Дроздов: Я на правах ведущего задам еще один вопрос нашему гостю. Среди нас, находящихся в Шанхае русских, идет давний теоретический спор о том, кто мы: эмигранты или нет? Есть, конечно, люди, которые приехали в Китай на короткий срок поработать и которые планируют вернуться в Россию. Но многие из нас, в то же время, отмечают, что год сменяет год, появляются семьи, рождаются дети, мы обрастаем каким-то имуществом. И потихоньку-потихоньку, сами того не ожидая, становимся, наверное, все-таки эмигрантами. Опыт эмиграции и возвращения, имеющийся у Юрия Михайловича, на мой взгляд, очень интересен. Так, когда я уезжал в Шанхай, я не думал, что задержусь здесь на 15 лет. Страшно подумать, что уже прошло 15 лет... и я не знаю, сколько впереди! Честно вам также скажу, что с каждым годом мысль о возвращении в Россию насовсем становится все страшнее, потому что те друзья, которые были там, куда-то разъехались, а друзья новые уже в основном все здесь, вокруг нас. Страна изменилась, изменились люди и стиль жизни. И тот опыт, который был у Юрия Михайловича, очень интересен, так как все-таки возвращаться в современную Россию, я думаю, менее страшно, чем было страшно ему возвращаться в Россию 1990-х годов. Я просил бы вас, Юрий Михайлович, порассуждать на эту тему. Чувствовали ли вы себя эмигрантом? Не жалели ли вы, что вернулись в 1990 году в Россию? 

Юрий Кублановский: Конечно, я не жалел. Понимаете, это опять же все связано со спецификой моей профессии. Я – человек, связанный с русским словом, и глубоко убежден, что я должен жить в стихии родного языка. Это раз. Во-вторых, я стараюсь держать руку на пульсе Отечества, у меня есть некоторые комплексы именно русского литератора. Русские литераторы (Достоевский, Гоголь) хотя и жили, как мы знаем, подолгу за границей, по 5-6 лет, а Тургенев даже больше, тем не менее, всегда жили болями Родины и никогда не считали себя эмигрантами. Кто был эмигрантом? Ну, Герцин был. Солженицын мне тогда написал в Вену, что через восемь лет вы вернетесь, я так и жил с этим чувством. О том, что вернулся, я никогда не жалел. Я просто жалел и жалею, что выход из коммунизма оказался для России таким трагическим, что было так много потеряно. Потеряны не территории даже – это не главное, а потеряны культура, ощущение России, как какого-то специфического духовного социума. Как предлагали выходить из коммунизма русские философы Бердяев, Ильин и так далее? Они предполагали, что появится какой-то харизматик, который со своими друзьями придет в России к власти и поведет ее по своему обычному национальному пути, с одной стороны, соответствующему общему развитию человечества, а, с другой стороны, приумножая духовные богатства родины. Но после такого геноцида, который был совершен большивиками, после таких войн, как можно было ожидать, что русский народ породит такого харизматика? Как такой харизматик мог бы пробраться в высшие эшелоны власти и властной мощной рукой повести Россию? На кого он мог бы опираться? Очевидно, это была утопия. 

Конечно, я вернулся, с одной стороны, в клоаку либеральной болтовни, и вынужден был вращаться в обществе людей, которые не знали проблем западной цивилизации, потому что ездили на Запад только на гастроли в качестве этих самых либеральных болтунов. А, с другой стороны, под эту либеральную болтовню шла «прихватизация» богатств нашей Родины, захват ее недр, полезных ископаемых, дележка невероятная. Все это верно было тогда определено, как великая криминальная революция. То, что я пережил ее вместе со своим народом... Что ж об этом жалеть? Я никогда не жалел, что вернулся. Я прожил эти годы внутренне очень интенсивно, хотя и чувствовал чрезвычайное одиночество. Это чувство одиночества и сейчас со мной, во мне. Но, я считаю, как раз смысл жизни человеческой в том, чтобы закалиться так, чтобы быть способным на любое сжатие, на любое самоограничение и ради чувства собственного достоинства, и ради каких-то высших культурных ценностей. Для меня эти ценности никогда не определялись исключительно материальным достатком, каким-то комфортом. Ну, я вот такой человек. Я понимаю, что далеко не все имеют такие жизненные ориентиры. Я был выброшен, в общем-то, на Запад советской властью и вернулся при первой возможности. 

Михаил Дроздов: Спасибо! Есть ли вопросы к нашему гостю? 

Слушатель: Продолжая вопрос об эмиграции, в которой вы оказались в 1982 году. Восемь лет вы прожили в Париже. 

Юрий Кублановский: В Париже, потом в Мюнхене. 

Слушатель: Когда вы оказались там, какая была обстановка в эмиграции? Я знаю, что в это время там жил Виктор Некрасов. Общались ли вы? 

Юрий Кублановский: Мы с ним и работали вместе. Какие мощные массы русских были выброшены после 1917-го года на Запад! Но они так и не сумели составить на Западе единую диаспору. Они сразу все перегрызлись. Еще тогда... Какие существуют мощные диаспоры: армянская, украинская, уж я не говорю о еврейской, которая представляет мировую силу... Русские все в распыле, в рассредоточенности. И когда в 1970-е годы началась 3-я волна эмиграции, многие ее представители оказались именно в Париже, часть в Нью-Йорке, кто-то в Мюнхене на радиостанции «Свобода». И постоянно шла эта грызня. Меня тогда это очень неприятно поразило. Я-то думал, что еду к своим единомышленникам, и что сейчас все вместе мы будем всеми возможными пропагандными усилиями (несмотря на то, что эти пропагандные средства предоставлялись нам из-за океана), добиваться своих целей. Главное – слово, и мы будем нести правдивое слово своим соотечественникам, что я и делал. Как оказалось, и некоторые из здесь присутствующих меня слушали... Но вместо этого я увидел страшную рознь, какое-то совершенно неадекватное раздражение многих к тому же Александру Солженицыну. Когда я выразил свои симпатии к Солженицыну, свою любовь к его творчеству, мне как бубнового туза на спину повесили – «человек Солженицына». И ходи с этим бубновым тузом, как будто в этом есть какой-то изъян. Синявский ссорился с Максимовым и так далее. Я старался быть вне этих распрей, не участвовать в них. У меня не было никаких личных амбиций чего-то там добиваться. Я работал, простите за высокопарность, на пользу Отечества и в Париже, и потом в Мюнхене. Выпускал книги, делал передачи о той литературе, которая была здесь тогда еще недоступна, в общем, рыхлил культурную почву. 

Окончание следует…

Прежде всего, отметим, что в городах побольше, дома для себя теперь строятся, преимущественно, в европейском стиле.

Европейцы, живущие в Пекине, например, больше держатся за старо-китайский стиль жилых построек, чем китайцы.

Европейцы в Пекине, где «кулер-локаль» все еще всевластно доминирует, несмотря на соседство с отъединенным от остальной древней столицы городком сугубо европейского, трогательно старомодно-европейского «посольского квартала», стараются селиться в условиях, a la Китай.

Это значит, что снимается, за баснословно дешевую плату целое поместье в лабиринтах бесконечных «ху-тунов», узких, после сильного дождя часто непроезжих, едва замощенных пекинских переулочков, отгороженное от соседних зданий низким глухим забором, который скрывает все, что находится внутри.

В заборе  имеются ворота, — тяжелые двери из толстых, старых досок, на железном или чаще медном засове. Ворота увенчаны иногда небольшой, но тоже тяжелой, типично-китайской, крышей, с характерно-загнутыми  вверх  краями.

После унылого переулочка, то пыльного, в палящий летний день, то замерзшего под дождем, в месиве непролазной грязи, вы попадаете чаще всего в садик, где сразу вас охватывает  тишина, зелень платанов и акаций, где уши ваши наполняются немолчным звоном цикад, без которых нельзя представить себе летний Пекин и сразу вы чувствуете себя если не в другом мире, то в полном отмежевании от обычного городского мира Пекина. Здесь дом не «крепость» обитателя его, а место уединения и покоя.

Вместо одного дома, как во всем остальном мире, в Пекине перед Вами ряд домов. Земли здесь не жалели, потому и раскинулся, на такие пространства, этот удивительный город, влюбляющий  в себя иногда чужестранцев до того, что они забывают родину и остаются здесь до конца дней своих.

Каждый  пекинский дом – низкий, в один этаж, с китайской, крытой черепицей,  крышей, с китайскими, четырехугольником, окнами, затянутыми, вместо стекла, — рисовой бумагой, причем эта бумага идет за деревянным переплетом  иероглифического узора, играющего роль оконной рамы.

В доме одна, две, много три комнаты и часто в одном «доме» у богатого иностранного резидента Пекина – столовая, в другом доме, через каменную дорожку гостиная, в третьем спальня и детская.…Так же, конечно, живет и большинство зажиточных китайцев, у которых европейцы снимают описываемые нами дома-поместья.

Современных, вообще европейских, удобств никаких, а если имеются, то они оборудованы европейцами, но, зато, всюду и везде, есть электричество, как электричество есть во всех, сколько-нибудь крупных, городах Китая и даже в соседних с большими  городами деревнях – китайцы очень любят свет, используют массу электрических лампочек, при свете спят, при слепящем свете электрических иллюминаторов торгуют, кушают, слушают музыку, читают, отдыхают, зная цену самым слепящим, самым потрясающим и ошарашивающим световыми эффектами рекламам.

Но сами китайцы все-таки теперь любят селиться, где можно, в домах европейской  постройки, любят жить  в концессиях, в условиях прочного порядка, поддерживаемого иностранной полицией, строят в концессиях себе особняки и виллы, быстро привыкают, входят во вкус современных технических усовершенствований городской и домашней санитарии.

Причем, как народ древней культуры, они не перенимают новшества «по обезьяньи»,  а как-то естественно и по праву, просто и умело переносят в свой  быт блага европейского материального прогресса.

Вот вы живете в террасах, дом в дом с китайцами, иногда вы один, с вашей европейской квартирой, вкраплены в китайскую среду и ни они на вас не обращают внимания, ни вы не чувствуете каких-либо неудобств от того, что слева и справа от вас, перед вашей квартирой, сзади нее, всюду и сплошь, помещаются китайские семьи.

Вы живете так месяц, год, два и даже не отличаясь наблюдательностью, становитесь, в конце концов, осведомленным, как и чем живет этот, столь отличный, в общем, от нас во всех своих путях мышления, быта, мировосприятия, мироощущения народ.

Китайцы любят обстановку, знают цену обстановке, ставят охотно в дома европейскую мебель, теперь все чаще обставляют то гостиную, то спальню в стиле ультра модерн.

Но гораздо характернее для китайцев в их домах некоторая пустота в обстановке – у них нет культа предмета, обожания  старой вещи, нет преклонения перед «дедовским креслом» или перед диваном только потому, что он «отражает» ту или иную эпоху или сделан в царствование такого-то императора. Только коллекционеры или антиквары по профессии вырабатывают в себе преклонение перед старинными вещами.  

Пустота в помещениях, что особенно чувствуется в просторных приемных,  до некоторой степени возмещается красными досками  под потолком, на которых причудливая вязь золотых иероглифов свидетельствует о заслугах и добродетелях хозяина, которому такая доска могла быть поднесена сослуживцами, подчиненными, благодарными клиентами или просто заботливыми и внимательными друзьями.

А то, просто, с потолка спускаются вдоль стен полосы свитков на которых начертаны, черным по белому, мысли древних мудрецов, а за последнее время, в домах преданных поклонников нового режима, со стен от потолка к полу бегут цитаты из книг «отца китайской революции» Сун Ят-сена.

Китаец видит в иероглифе не только то смысловое понятие, которое иероглиф в себе заключает, но ещё и картину изображения мыслей графическим путем, полный тайны символ или подлинную тайну до предела сконцентрированной  и углубленной души.

Китаец может внимательно и удобно всматриваться в начертание линий, ища в них, помимо явного, особый тайный смысл который любили и умели вкладывать ученые каллиграфы прошлого в свои замысловатые писания.

В китайском доме есть, как и у нас, прислуга. Чем дом богаче, тем прислуги в нем больше – прислуга, которая готовит пищу, которая ходит за детьми, стелет широкие, под балдахинами, постели, исполняет черную работу. Но у китайцев нет такого резкого деления прислуги по профессиям, как в Европе – лакей, дворецкий, нянька, гувернантка и т.д.

Однако у прислуги у самой есть свои традиции – исполняющий чистую работу бой, не станет делать черную работу за кули, и часто норовит этим кули командовать, отдавая распоряжение в той же манере безапелляционного приказа, как это делают ему его господа.

Прислуга в китайском доме есть прислуга, не члены семьи, но социальные перегородки между нею и хозяевами не так высоки, как у иностранцев, обращение более простое, отношения более ровные, чем у нас.

Прислуга у европейцев, живущих в Китае, как прислуга во всем остальном мире, работает, в общем, столько, сколько принято работать за то скромное жалование, которое ей платится. Повар, умеющий  готовить, получает в пределах от 20 до 40 мекс. долл., бой от 18 до 25 и 30, на своих харчах, шофер долларов сорок, кули 10-15, цифры эти очень относительны, варьируются в зависимости от города, от колебаний спроса и предложения и даже  сезона.

В Шанхае есть первоклассные, богатейшие отели, в которых «бойки» получают всего по восемь долларов жалования в месяц, остальное подрабатывая чаевыми, тоже, в общем, скромными.

Но в  китайских домах прислуга получает меньше, чем в европейских, а работает больше.

Может быть это объясняется тем, что китайцы, лучше умеют подбирать себе прислугу.

Готовя пищу китайцы (речь идет все время о людях среднего достатка, которых большинство), предпочитают пользоваться китайскими жаровнями, реже ставя газовые или электрические плиты.

Мужчина в доме доминирует. Он по утрам уезжает на службу в контору, в банк, на завод на рикше или на автомобиле. Дома без него остаются и почти всегда находятся налицо – женщины, дети, прислуга. Вернувшись со службы глава семейства или отдыхает или, по достатку, идет развлекаться, забирая жену, но подчас и детей.

Гости бывают, но «забегание» одной дамы к другой даме, в промежутке между посещением магазинов или, просто, от нечего делать, не принято, как у нас.

Дома все домашние в общем целый день работают, отдыхают только вечером: готовится пища, моются полы, почти всегда в доме же стирается белье, которое тут же вешается для просушки на длинных бамбуковых шестах. Женская прислуга – амы, шьют, чинят, штопают; если нужно поставить новую подметку, приглашается бродячий сапожник.

А когда день трудов закончен, когда все насытились вечерним «чи-фаном», то, в т