или Маленький человек по пути в Царство Советское.

Часть третья.

«Гоголь» маневрировал в узком проходе реки, обходя затонувшие во время войны корабли, которые мешали судоходству. Из воды торчали только кончики труб и мачт. Вдруг корабль качнуло: это мы вошли в широкое устье великой китайской реки Янцзы у её впадения в Восточно-Китайское море.

Первый день плавания был заполнен ознакомлением с теплоходом и с командой. Нас несколько удивило настороженное отношение советских матросов в разгово¬рах с нами. Мы к ним всей душой, а они как бы с оглядкой. Правда, с девушками они были ну куда как галантны. В первый же вечер молодые матросы вместе с нашими девушками куда-то исчезли. Злые языки позднее утверждали, что на «Гоголе» многие девушки стали женщинами. Впрочем, таких как я это мало волновало.

«Гоголь» был грузопассажирским судном и основная масса людей находилась в трюме, где были устроены нары, где было темно и душно. Корабль качало и я предпочел оставаться на палубе. Несколько ребят, и я в том числе, провели первую ночь на тенте спасательной лодки. Тент был натянут в виде двускатной крыши над лодкой и я сначала забрался на ту сторону, которая нависала над морем. Когда несколько человек залезли на другую сторону то тент прогнулся под их тяжестью и натянулся подо мной. Я начал соскальзывать в море и стал отчаянно цепляться за всякие концы веревок. На мои крики кто-то из матросов вскочил на лодку и за шиворот вытащил меня на палубу, заодно согнав всех с тента. Всю ночь мы бродили по кораблю.

С нашей группой ехали два оркестра: симфонический оркестр Фидлера и джаз-оркестр Олега Лундстрема. На второй день в море пассажиры упросили Лундстрема дать концерт на палубе, что и было выполнено. Параллельным курсом шли еще два корабля, так они максимально приблизились, чтобы слышать этот прекрасный джаз. Моряки «Гоголя» просто балдели от восторга. День промелькнул незаметно и опять наступила ночь. Я шатался по кораблю без цели, часами смотрел на волны. За кораблем тянулся пенный след от гребных винтов и ночью он светился каким-то таинственным светом. Корабль качало и многие страдали от морской болезни. Монотонно и убаюкивающе шумели двигатели, но и вторая ночь тоже прошла без сна. Я пытался прикорнуть то в одном, то в другом месте, однако в трюм, где было спальное место, не мог заставить себя спуститься. Бабушка все переносила героически. Как только мы отплыли, она как-то посуровела, вся сжалась и напряглась. Я сейчас только понимаю, что она многое предвидела и была готова к худшему.

Третий день прошел в ожидании прибытия на родину. Нам сказали, что рано утром 30 октября мы будем в порту Находка, что чуть севернее Владивостока. В третью ночь я заснул стоя у палубной стойки. Я не чувствовал, что в затылок мне упирается какой-то крюк и, раскачиваясь в такт с кораблем, я медленно разбивал себе затылок. Проснулся я от того, что замерзла спина, которая была вся мокрая от крови. После этого я поверил рассказам солдат, что иногда они спят на ходу.

Несколько часов ушло на формальности, а затем началась разгрузка. Мы, по наивности, ждали, что придут грузчики и займутся делом. Однако, сурового вида военный, взойдя на борт, объявил : « А ну, давай народ кто помоложе, в трюм груз вынимать!». И пошли «вынимать», а в трюме, кроме чемоданов и сундуков, были и огромные ящики. Некоторые репатрианты везли с собой оборудование предприятий (мастерские, заводики), которыми владели в Шанхае. Вот эти то ящики чуть было не сломали нам хребты. К концу целого дня таскания тяжестей у меня запекло огнем шейный позвоночник и несколько лет после этого я не мог носить тяжелое пальто или шубу, долго стоять прямо или носить тяжести в руках.

Поселили нас в бараках в ожидании пока подадут железнодорожный состав. В те годы Находка только строилась, и все работы проводились или заключенными или японскими военнопленными. Весь город состоял из зон с колючей проволокой. Я пытался погулять но после нескольких окриков «Стой, стрелять буду!» и клацанья затвора, у меня пропало всякое желание покидать барак.

Еще в Находке нам сообщили, что всех повезут в район Урала, где наибольшая потребность в рабочих руках. Проезд бесплатный, на месте предоставят квартиру и работу. По получении внутреннего советского паспорта мы будем иметь возможность на свой страх и риск выезжать в любой город страны. Бабушка видимо имела сведения о местонахождении отца, так как записалась в Златоуст, Челябинской области, где он находился с семьей.

Часа в два ночи первых суток путешествия мы прибыли в город Ворошилов-Уссурийский, бабушкину родину. Эшелон стоял на вторых путях недалеко от перрона. Бабушка тихонько оделась и вылезла из вагона. Я не спал, подполз по нарам к окошку и выглянул наружу. Смотрю: стоит моя бабуня у вокзала и, как-то растерянно, оглядывается. Не узнала город, который за четверть века видно сильно изменился. Покрутилась, покрутилась, боясь далеко отойти от эшелона, и медленно вернулась в вагон. Поезд уже грохотал дальше по Транссибу, а бабушка все ворочалась в постели и вздыхала. Это сейчас я понимаю, что она тогда переживала, но для этого потребовалось 50 лет и собственное вздыхание от воспоминаний. Никогда себе не прощу, что спустя годы, уже зарабатывая деньги, не отвёз бабуню на родину в Уссурийск. Замыкая свой жизненный цикл, человек хочет и должен побывать там, где он родился и провел детство. Я же, в силу эгоизма молодости, не подумал о том, как это важно для бабушки.

На эту же тему. С нами в вагоне ехала семейная пара: он — бывший штабс-капитан колчаковской армии, который воевал на Дальнем Востоке и отступил с Белой Армией в Китай. В Волочаевских боях он получил сквозное ранение в грудь. В результате не очень удачного лечения образовался свищ под правой лопаткой. Жуткое зрелище. Его жена всю их совместную жизнь делала ему ежедневные перевязки. Так вот, этот человек рассказывал нам на конкретных географических точках историю гражданской войны. Иногда он говорил «нам всыпали под первое число», подразумевая белую армию. А иногда «мы их погнали дальше», выступая, как бы, от имени Красной Армии. У него это все так перепуталось но было ужасно интересно слушать очевидца. Он был тронут тем, что «родина его простила и даже назначила пенсию».

Нашему эшелону потребовалось 24 дня, чтобы преодолеть расстояние от Приморья до Урала. Каждый день пути приносил нам свои сюрпризы, в основном малоприятные. Первым было предупреждение начальника эшелона (майора госбезопасности) о том, что самим надо охранять багажный вагон, а то, дескать, разграбят в пути. Пришлось всем мужчинам двух вагонов по очереди дежурить на всех остановках. Вторым шоком было отношение людей к факту нашего переезда в СССР. С кем бы ни говорили на станциях все в один голос восклицали: «Во, идиоты! Да я б отсюдова ноги унес при первой возможности!». И это говорилось открыто в самый разгар послевоенных сталинских притеснений. Вызывало у нас ужас и отсутствие хлеба во всем Приморье и Сибири. На остановках за один сухарь черного хлеба мы получали в обмен банку молока, за два сухаря целую кастрюлю вареной картошки с маслом и укропом, а за три — жареную курицу.

Быт в вагонах устраивали кто как мог. Серьезной проблемой была организация туалетной. Пробивать дыру в полу нам строго настрого запретили и пришлось отрабатывать технологию «на вынос». Мужчинам было проще: приоткрыл двери, выставился и... помочился. Женщинам пришлось сложнее. Ходили по трое: две держат третью на отлете. Когда эшелон шёл по кривой то виднелся целый ряд белых попочек, высунутых из дверей. Более серьезные физиологические отправления решались на непредсказуемых остановках и стоянках эшелона. Он мог идти без остановки по 5-6 часов, проскакивая города и, вдруг, встать на 3-4 часа где-нибудь посреди тайги. Тут-то все и вываливались из вагонов и садились где придется. На первых порах старались регламенти¬ровать: дамы налево, мужчины направо. Но вскоре стало не до условностей. Кончилось тем, что какой-нибудь Иван Федорович просил, сидевшую рядом на корточках Нину Ивановну, поделиться бумажкой.

Сопровождающий нас гэбэшник целыми днями занимался тем, что ходил из вагона в вагон и скупал по дешевке вещи. Заодно следил, чтобы никто ничего не фотографировал.

Холода крепчали и мы топили «буржуйку» круглые сутки. Углем нас никто не снабжал и приходилось воровать уголь на остановках с грузовых эшелонов. Иногда за нами гонялась охрана, но к счастью, все обходилось. Однажды мы набрали кокса и растопили им печь. Эшелон шел быстро, тяга была сильная и печь нагрелась до красно-вишневого цвета. Затем она побелела и ... поплыла. Надо отдать должное майору, который в тот момент был в нашем вагоне. Он крикнул, чтобы открыли дверь и мощным пинком отправил печку вниз по откосу, где она растеклась плавленым металлом и россыпью углей. Только потом мы сообразили, какой опасности подверглись — могли сгореть на ходу.

Мы проезжаем Байкал. Озеро парит, но не замерзает, несмотря на низкую температуру. Поезд останавливается на разъезде, там где из Байкала вытекает Ангара. Я пошел на берег и посмотрел вниз. Через толщу воды виднелись даже мелкие камешки и, казалось, можно дотянуться до них рукой. Оказалось, что глубина была метров восемь, а прозрачность объяснялась чистотой байкальской воды.

Эшелон нырял из одного туннеля в другой. На станциях продавали на противнях байкальского омуля горячего копченья. Я объелся рыбой и весь день пил только молоко. Иногда, на остановках, мы бегали в тайгу собирать подмороженную бруснику. Старики собирались кучками и стояли, ошеломленные природой и воспоминаниями. А природа, действительно, была дикой и нетронутой. Временами эшелон шел как бы в зеленом тоннеле — могучие вековые ели подступали к полотну дороги, временами заслоняя даже светофоры. Интересно, как сейчас там в этих местах? Кончался ноябрь, а с ним и наше путешествие. Ночью мы прибыли в Челябинск. Началось расформирование эшелона. Вагоны отцеплялись и направлялись по разным городам Каменного Пояса (как в старину называли Урал). Не обошлось без криминала. Три вагона с людьми и вещами были спущены с «горки» и на полном ходу врезались в последний вагон, стоящего на путях товарняка. Цель была одна: разбить вагон с вещами и под покровом ночи разворовать. Пострадали люди — было много ушибов и переломов. Мы слышали грохот и крики, но узнали подробности позднее.

На следующий день мы прибыли в Златоуст. Нас встретил отец (ему видимо сообщили о нашем приезде) и его первые слова были: «Вы меня без ножа зарезали!». Бабушка вся подобралась и с достоинством ответила «Мы никогда у вас на шее не висели и не намерены это делать и сейчас». На этом приветственная часть завершилась.

Отец пригнал грузовик и мы отправились на улицу Ново-Златоустовскую, что в Закаменском районе города. Поселились мы в доме № 54, в котором до этого жил отец с семьей и родителями. К этому времени ему предоставили большую квартиру ближе к металлургическому заводу, где он работал прорабом на строительстве. Домик наш был в два этажа, но жилым был только второй этаж из одной большой комнаты с печкой. Вода была в колонке на улице, а туалет метрах в 20 во дворе. Дом, видимо, принадлежал репрессированной семье и был конфискован в пользу государства. В снегу во дворе я нашел много березовых чурок, так что отапливаться было чем.

Шел декабрь 1947 года. В Златоусте трещали морозы под 30 градусов. Я ходил при галстуке, в сапожках, дубленке и кепочке. Определился в среднюю школу номер один, что на Стрелке (развилка на улице Ленина). Приняли меня в пятый класс. Проучившись до конца второй четверти я попросил директора перевести меня в шестой. Стыдновато было сидеть среди малышей. Возникла проблема волос: по правилам советской школы ребят стригли наголо, а у меня чуб — краса и гордость. Я уперся и, чтобы не поднимать скандал (черт его знает, что может быть из-за этих репатриантов!), дирекция отступила.

Меня приняли в комсомол на общем собрании. Много спрашивали о Юнотделе в Шанхае (что это за подпольная организация?). Я с гордостью нацепил комсомольский значок. Написал письмо в Юнотдел и послал матери, чтобы она передала ребятам. Вместо ответа мать прислала вырезку из газеты «Новое время», где на первой полосе опубликовали мое весьма патриотическое послание с призывом ехать в СССР. Я очень загордился собой.

Произошло отвратительное событие, которое потрясло всех репатриантов в Златоусте. С нашим эшелоном приехала женщина, которая узнала, что ее родная сестра замужем за председателем златоустовского горсовета. Можно представить ее радость от этого известия. Окрыленная, она помчалась к сестре, но ее даже не впустили в квартиру. Через закрытую дверь было сказано, что ее знать не знают, и никакой сестры в природе нет. Как выяснилось позднее, сестра нигде не анкетах не фиксировала наличие родной сестры за рубежом. Появление сестры грозило крупными неприятностями не столько жене председателя горсовета, сколько ее мужу. Такова была реальность того времени.

1948 год

Были отменены продуктовые карточки и произошла денежная реформа, которую мы пережили довольно безболезненно. Бабушка продавала свои вещи по мере необходимости (приезжие репатрианты вообще приодели город), а кроме того стала шить, имея хорошие журналы мод. Клиентура быстро образовалась и нам тащили и белый хлеб, и масло, и сахар. Мать тоже ежемесячно присылала продуктовые посылки с шоколадом (таможенники почему то разбивали его на мелкие кусочки) и прочими вкусностями. Так что обмен денег из расчета 10 к одному нас не затронул. А вот наша знакомая продала норковую шубу за день до обмена (к ней пришли вечером и не торгуясь заплатили сколько она просила) и наутро обнаружила, что осталась ни с чем. На этой почве она тронулась умом и попала в больницу.

Вспомнив о лыжах, которые я привез с собой, я стал учиться на них ходить. По льду запруженной реки Ай я выходил на заросшие лесом горы, среди которых стоит город. Иногда ветер дул с такой силой, что я оттопыривал полы своей куртки и меня несло как на парусах. Я любил спускаться вниз по длинным просекам, расставив ноги и приседая на лыжах и представляя, что я великий слаломист. Однажды, спускаясь таким образом с горы в холодную и ветреную погоду, я застудил свое «мужское достоинство» и не сразу это заметил. Когда мне захотелось помочиться, то я к своему ужасу обнаружил, что у меня все онемело и я ничего не чувствую. Если бы кто видел эту картинку: стоит лыжник, припустив штаны и яростно трёт между ног.

Во время одной лыжной прогулки я столкнулся и с местной «братвой». Меня спасли местные ребята, которые были вместе со мной. Я отделался оплеухой и сбитой шапкой. Один вид этой тупой и бессмысленной жестокости оставил жуткий осадок. Бывали случаи и похуже. Златоуст весь в горах и улицы бегут уступами. Для того чтобы перейти с одной улицы на другую надо подниматься или спускаться по деревянным лестницам иной раз по сто и более ступеней. Зимой все это забито снегом, скользко и без перил не обойтись. Так вот, шпана вставляет в трещины деревянных перил бритвенные лезвия. К чему это приводит нетрудно догадаться. Вообще, криминальная обстановка в городе была ужасной. Во время войны Златоуст стоял на втором месте после Ленинграда по смертности от голода и, даже после нашего приезда, проходили суды по делам о людоедстве.

Первые месяцы после приезда мне каждую ночь снился Шанхай. Потом все реже и реже. Во сне я бродил по улицам города, подходил к дому где жила ... нет, не мама, а Оля, свистел свою мелодию, она выходила... Конечно, контраст между тем, что было и тем что окружало меня, был ужасающий. Я как-то странно воспринимал реальность — вроде не со мной все это. Сейчас, даже напрягая свою память я не могу вспомнить, чтобы я хоть раз пожалел о том, что приехал в СССР. Вероятно это была какая-то подсознательная борьба и адаптация. Вместе с тем я уже мечтал, что окончу школу и пойду на дипломатическую службу. Наивно, не правда ли? Но вот эта наивность, вера в благополучный исход помогала мне пережить многое и не терять надежды. Я был воспитан на добрых сказках и мультфильмах Уолта Диснея, где добро всегда побеждает и конец всегда счастливый. Я и не подозревал насколько жестока и несправедлива может быть жизнь. Так вот вопрос: что лучше — сохранить в себе веру в справедливость и добро и временами страдать от несправедливости или отбросить все принципы, стать таким же жестоким как жизнь и потерять свою духовность?

Третья и четвертая четверти шестого класса завершались успешно. Не обошлось и без происшествия. Мне поручили выпускать классную стенгазету и я со всем пылом и жаром взялся за дело. Первый номер вышел на удивление красочным и острым по содержанию. Во время перемены один из «лбов», на которого я накатал заметку, подошел к газете и содрал ее со стены. Все затихли и отошли подальше от греха. Я рассвирепел и потребовал, чтобы этот жлоб повесил газету на место. В ответ он меня грязно обматерил и замахнулся. Дальше я ничего не помню. Потом мне рассказали, что я что-то по тарзаньи заорал и вцепился обидчику в горло. Мы оба повалились на пол, он меня лупил кулаками, а я мертвой хваткой держал его за горло. Кончилось тем, что этот здоровенный второгодник сначала завизжал от испуга, а затем захрипел. Меня с трудом отцепили от него и облили водой, чтобы я пришел в себя. После этого случая парень обходил меня стороной и вертел пальцем у виска.

Подобные приступы бешенства, когда я полностью терял контроль над собой и мог убить человека, имели место всего пару раза в моей жизни. Я научился владеть собой и всегда помнил, что говорила мать: «Прежде чем что-то сказать или сделать под горячую руку просчитай до десяти». И еще один принцип я перенял у матери: «Никогда ни о чем не жалей».

Наступила уральская весна. В конце марта появились сосульки на крышах и началась капель. В осевшем снегу образовались ручейки и уже по улице неслась, шумя, талая вода. На горе Косотур, что нависала над нашей улицей, появились проталины, а затем и подснежники, ландыши и пахучая трава. Во мне все бурлило и трепетало от весеннего ожидания. В начале улицы, недалеко от пожарной каланчи, стояла покосившаяся беседка. Бог знает когда и зачем ее построили. Вечерами я садился на скамейку и все ждал, что девушка моей мечты пройдет мимо, увидит меня и…. Прохожие с подозрением смотрели на одинокую фигуру, маячившую в беседке, а я все сидел и ждал и вздыхал. Это называется быть влюбленным в любовь.

В эти дни я познакомился с Валей А. Ей было 17 лет и она проживала с матерью через два дома от нас. Память опять меня подводит: не могу вспомнить обстоятельства нашего знакомства, хоть тресни. Наши отношения развивались быстро, тем более что ее мать этому не препятствовала. Более того — она как-то сказала бабушке «Пусть погуляют, а там глядишь и поженятся». От этих слов бабушке становилось плохо, так как мне было всего 16 лет. Я пропадал вечерами у Вали и мы сидели и целовались на тахте на балкончике ее дома. Я пытался быть смелее, но каждый раз ее тихое «Нет» ввергало меня в уныние и я отступал. Потом она перестала мотать головой и я понял, что можно действовать решительней. Два вечера я воевал с ее трусиками и, видно, так ей надоел, что она сама прошептала с завидной женской логикой “ Я сделала так, чтобы ты не смог их снять... там застежки на боку”. Я был как в тумане. В голове только стучала мысль: «Только, чтобы она не забеременела». Все произошло так быстро, что я ничего не понял. На лице моей возлюбленной было написано разочарование, а на моем, наверно, глупость и неопытность.

Все наши дальнейшие встречи я пытался перевести в русло интимной близости, но Валя весьма осторожно «дозировала» секс. Я много позднее сообразил, что девушка она было опытная в таких вещах и знала, как держать меня на привязи. Мое сексуальное образование было равно нулю, да и от кого мне было учиться (кроме как от улицы) если в те времена на всем этом лежало табу. Единственное, что мне запомнилось от высказываний матери на эту темы было: «Никогда не поступай так, чтобы женщина страдала и всегда оберегай ее от беременности». И все. Юрий Николаевич как-то бросил такую запоминающуюся фразу «Один поцелуй утром стоит двух поцелуев вечером». И еще он меня поучал: «Если утром ты проснулся рядом с женщиной и тебе не хочется ее целовать, то беги от нее подальше». Любопытные высказывания, которые запали мне в память. Я всегда старался придерживаться этих принципов, да не всегда получалось.

Встречаясь с Валей я знакомился и с другими девушками, но они оставляли меня равнодушным. По простоте душевной я им рассказывал о своих чувствах к Вале и очень удивлялся, когда они сердито обрывали меня. Со временем я понял простую истину: нельзя рассказывать близким женщинам о своих связях с другими женщинами. Здесь не место дружеской откровенности ибо женщина не поймет и не простит, а со временем обязательно отомстит.

Наступило уральское лето и я пристрастился к прогулкам в тайгу, иногда с ночевками с группами ребят. Собирали мяту и кислицу и заваривали так называемый «таежный» чай. Там я впервые попробовал землянику, прямо с земли собирал ртом. Вечером рубили лапник, устраивали навес с наклонном, а перед навесом разжигали костер и на ночь клали на него целое бревно, чтобы горел всю ночь. Ночные звуки в тайге не давали спать: то выпь загугукает, то волки поднимут вой. Жуть, но интересно, особенно для такого сугубо городского парня как я.

Как-то раз мы с Валей и ее матерью поехали на поезде в деревню, в гости к их родственникам, а заодно и ягоды собирать. Там я увидел русскую глубинку во всей ее ужасной наготе: покосившиеся избы, люди в лаптях, пахоту на тощих коровах, и беспробудную пьянку. Пили все, что можно, даже эссенцию с местной конфетной фабрики. Уральская земля всегда кормила людей с трудом, а тут, после тяжелейшей войны, все внимание было промышленности и у крестьян опять отбирали все что можно.

Окончив шестой класс я задумался над тем что надо форсировать среднее образование. Ведь не может же бабушка без конца продавать вещи, чтобы нам прожить. Я решил попробовать за лето подготовиться самостоятельно за 7 класс и осенью сдать экзамены экстерном. Планы планами, а усидчивости у меня не хватало, да и летних соблазнов было очень много. Кроме того грамотностью я тоже не отличался и, конечно, завалил первый же экзамен по письменному русскому.

К этому времени у нас завязалась переписка с семьей Столяровых (муж, жена и двое маленьких детей), которые тоже приехали в Златоуст из Шанхая, но почти сразу же переехали в город Фрунзе (ныне Бишкек), столицу Киргизии. Они нам писали, что устроились хорошо, что рынки полны продуктов и звали переезжать. В конце августа мы с бабушкой решили ехать во Фрунзе. Весьма неожиданно Валина мать попросила нас взять с собой ее дочь. Валя только что окончила среднюю школу и готовила документы для поступления в торговый техникум. Таковой имелся во Фрунзе и мать хотела, чтобы моя бабушка за ней присматривала. Не знаю отчего, но бабушка согласилась. Может меня пожалела?

С отцом я виделся раз или два. Помню он позвал меня к себе на стройку где работал прорабом. Когда я появился то рабочие, среди которых было немало женщин, зашикали друг на друга «Кончай материться — сынок Валентина Николаевича пришел». Это было тем более невероятно, потому что в бригаде отца были заключенные. Отец рассказывал, что прораб, который работал на этом участке до него, получил десять лет за то, что не уследил как рабочие накидали в бетонную кладку грязных булыжников, чтобы увеличить объем и избежать дополнительного замеса в конце смены. В результате стена промышленного здания рухнула. Отец довольно много рассказывал о нравах «зеков», о том как он с ними «ладил» (это ему было нетрудно делать т.к. отец был бесконфликтным по натуре). Однажды надо было выписать со склада какой-то материал, а мастера с печатью не оказалось на месте. Отец сказал, что у него глаза на лоб полезли когда один из зеков (фальшивомонетчик) нарисовал на ладони химическим карандашом оттиск печати. Когда ее приложили к бумаге, то не могли отличить от настоящей. Самое трудное, по словам отца, было увертываться от женщин заключенных. Они стремились любым способом забеременеть, чтобы получить льготы. Первого сентября 1948 года бабушка, я и Валя вместе со своими чемоданами сели на поезд до Челябинска. Сундуки заранее отправили багажом до Фрунзе. В Челябинске с трудом сели на поезд до Кинели, где была пересадка на поезд Москва-Фрунзе. Ночь в Кинели мы провели на привокзальной площади и спали на чемоданах по очереди. Утром опять с боем посадка на московский поезд. В те годы, казалось, вся страна путешествовала. Особенно много людей двигалось на юг в поисках тепла и хлеба.

Стоял ясный и жаркий день, когда мы прибыли во Фрунзе. На вокзале нас никто не встретил, хотя мы сообщили Столяровым о своем приезде. Пришлось самостоятельно нанимать тележку для перевозки вещей. Здесь произошел казус. В тележку был запряжен небольшой такой ослик и, пока мы грузились, подъехала еще одна тележка, запряженная, как выяснилось, ослицей. Наш Дон Жуан немедленно отреагировал громким «Ииии-Ааа» и, вдруг, я увидел, что у него пять ног. Не поверив своим глазам я позвал бабушку, которая не оценила юмора (а я ведь всерьез!) и наградила меня подзатыльником. Валя прыскала и давилась от смеха, а я постепенно стал понимать что к чему.

Через весь город мы отправились по адресу, по которому жили Столяровы. Странное впечатления производил тогда Фрунзе: в центре стояли одноэтажные дома, покрытые соломой, бегали редкие автобусы, и почти весь транспорт был гужевой. По всем улицам проложены арыки с водой, а вдоль тротуаров в 6-8 рядов росли деревья, в основном тополя. На фоне высоких снежных гор все это выглядело очень красиво и заставляло забывать о мрачности Златоуста. Населяли его в основном европейцы, большинство из которых были эвакуированы во время войны.

Прибыв на место, мы узнали, что наши знакомые уехали из Фрунзе в город Пржевальск. Хозяин (из казаков) предложил нам освободившуюся половину дома по сходной цене. Валя сдавала вступительные экзамены в кооператив¬ный техникум, а я поступил в вечернюю школу, причем нахально попросился в восьмой класс, сказав, что потерял документ за 7 классов.

Недели через две после нашего приезда Валя ушла жить в общежитие техникума, так что мы стали видеться реже. По субботам я приходил в общежитие на танцы, где плясал до изнеможения (иногда уединяясь с Валей в пустые аудитории). Танцевали, в основном, вальс, танго и фокстрот.

В нашей с бабушкой семье опять прибавление — приехал мой друг Дима Лунев. Ему надоело жить в детском доме во Владивостоке, а может что и случилось. В общем, он какими-то путями (а может и по целевой наводке органов) узнал мой адрес и прикатил. Бабушка пожалела его и Дима стал жить у нас. Правда, через месяц с небольшим бабушка уговорила его поступить в ФЗУ обувной фабрики и перебраться в общежитие.

Где-то в октябре или ноябре меня вызвали в здание тогдашнего Министерства государственной безопасности Киргизии. Два полковника (один русский, второй киргиз) с пристрастием расспрашивали (допрашивали?) меня: зачем я приехал во Фрунзе и, вообще, зачем приехал в СССР? Я, 16-летний мальчуган, на полном серьезе доказывал им, что вернулся на родину. Они мне: твоя родина Китай. Я им: да, я родился в Китае, но РОДИНА моя здесь. Они опять: ты считаешь себя Советским человеком? Я: конечно, я люблю свою Родину. Тогда они и ввернули мне вопрос: если ты считаешь себя советским патриотом, ты должен сообщать нам об известных тебе антисоветских действиях твоих знакомых. При всей своей наивности я все-таки сообразил, что это была проверка. Я заявил, что нет у меня антисоветских знакомых, что вот разве что Столяровы уехали поближе к китайской границе, но я о них ничего не знаю. Два полковника ухмыльнулись и отпустили меня с миром, наказав на прощание, что я должен сообщать обо всех подозрительных знакомых. Я не догадывался тогда, что ко мне начинали приглядываться. Пошла волна послевоенных репрессий, в результате которой больше половины репатриантов из Китая окажутся в лагерях.

Бабушке я ничего не сказал о своем посещении МГБ, инстинктивно понимая, что ей будет тяжело перенести такое. Между тем я продолжал пребывать в состоянии благодушного невежества в отношении того, что происходило на моей родине. Правда, меня неприятно удивляло разительное отличие жизни, которую я видел в фильмах типа «Волга-Волга» от реальности. Вокруг был показной патриотизм, который мне резал ухо, были многочисленные плакаты с лозунгами, которые никто не читал.

Наш хозяин, время от времени заводил всякие хитрые разговоры со мной и бабушкой на политические темы. Бабушка дипломатично отмалчивалась, а я с жаром и пылом возражал на всякие его критические выпады. Как-то он назвал Сталина кровавым диктатором, а я доказывал обратное ссылаясь на наличие Центрального Комитета, который, по моему разумению, принимал коллективные решения. Не правда ли, странное повторение ситуации: тогда, в шанхайской школе я заработал синяк под глазом от сына белоэмигранта за попытку защитить имя Сталина, а тут я спорю с советским человеком, который, как я верил, должен любить Сталина и все советское. Несмотря на предостережение полковников, я никуда не пошел доносить на нашего хозяина.

К хозяину приехал его сын, который учился в Ленинабадской летной спецшколе. Выпускники этой школы поступали без экзаменов в военные летные училища. Мы с Димой примеряли форму и вертелись перед зеркалом. Ах, как нам хотелось быть военными. Мы даже стали обращаться друг к другу «товарищ лейтенант». Наши щеки обросли юношеским пушком и у Димы даже выделялись усики. Я долго не решался начать бриться: как-то стеснялся, но наконец, пошел и купил станок, помазок и пачку лезвий «Нева». Мы с Димой договорились, что побреемся вместе в один день. Я начал первый и после нескольких порезов сумел очистить лицо. Посмотрев на мою «гладкую рожу», Дима зашелся смехом и отказался бриться. Бабушка, когда увидела меня в новом обличий, сделала вид, что ничего не произошло. Она умела быть снисходительной ко мне и никогда не унижала насмешкой.

Окончание следует...

Часть первая.

Часть вторая.

Стенограмма (часть 2)  (часть 1)

Слушатель: Спасибо! И в продолжение вопроса. Вы сказали, что три последних года вы также провели во Франции. У вас там был какой-то проект, вы там работали? Можно узнать поподробнее, что это была за работа.

Юрий Кублановский: Вы знаете, это, так сказать, даже немножко и смешно. Один зажиточный господин решил написать историю России от мамонтов до Медведева. Ну, и пригласил меня помочь ему в этом деле. Жена моя поступила учиться в школу Лувра, сам я, прикинув, подумал, что это собственно единственная возможность для меня еще раз перечитать все курсы русской истории, чего я здесь бы никогда не сделал. В-третьих, моя работа в «Новом мире» пришла к определённому финишу. За столько лет работы слишком многим стихотворцам пришлось отказывать. Все это взвесив, я решил согласиться на предложенный мне любопытный проект. И не пожалел об этом, заново переосмыслив всю нашу историю.

Нина Сытенко: Скажите, пожалуйста, что в основном вдохновляет вас на творчество? В вашей биографии были Соловки, тяжелый, казалось бы, край. Он вдохновлял вас? Были в тот период у вас стихи? Есть ли у Вас стихи о любви?

Юрий Кублановский: Что вдохновляет? Понимаете, ведь так однозначно и не ответишь. Это ведь не то что, увидел что-то, восхитился и запел, или вдруг решил «вот эту проблему я сейчас отражу». Нужно быть Евтушенко, чтобы писать такие стихи. Поэзия рождается совершенно неожиданно, спонтанно. Это удивительный феномен такой, процесс... Ведь можно год не писать. Не можешь просто даже два слова связать. Кажется, что слов не можешь спадежировать уже, а не то, что в сложить их в рифму... И вдруг, как писала Ахматова: «Божественный лепет, жестче, чем лихорадка оттреплет, и опять весь год ни гу-гу». Откуда это? Как это вдруг начинается? Бывает, продолжается неделю или несколько дней. Конечно, с годами это приходит все реже, все короче эти периоды. Вдруг начинается ускорение сознания, к тебе идут самые разные жизненные впечатления, и все, буквально любой предмет, ты можешь сразу одухотворить и превратить в слово. Это феномен, который не поддается полностью рациональному объяснению. Я пишу стихи с 15 лет, то есть скоро уже полвека. И все равно каждый раз присматриваюсь. Мне самому любопытно найти какие-то закономерности. И, может быть, найдя эти закономерности, как-то управлять процессом, пробовать акушировать его, чаще писать стихи и так далее. У меня не получается. Я не могу завести себя механистически. Я пишу только по какому-то наитию.

А Соловки, конечно... Я приехал на Соловки, окончив искусствоведческое отделение МГУ, богемным щелкопером. Только на Соловках я и узнал подробнее, что тут был концлагерь, потому что на экскурсиях попадались бывшие зеки. Впервые прочитал по-настоящему историю, почувствовал под собой этажи отечественной истории. И я с Соловков вернулся другим человеком. Собственно, только там, на Соловках, я и стал писать по-настоящему, как мне кажется.

Михаил Дроздов: А, правда, что вы жили на Соловках в келье, в которой отбывал наказание Дмитрий Сергеевич Лихачев?  

Юрий Кублановский: Да, причем мы жили в огромном корпусе братских келий. Музей только организовался. Жили в этом корпусе... Нас было всего шестеро. А морозы-то там страшные. Печку я топил круглосуточно. Спал не снимая тулупа даже зимой. Все равно настолько была низкая температура в этой комнате... А говорят, что когда там сидел Лихачев, у них даже не было стекол в окнах. Такая стояла жара, потому что 40 человек сидело, спрессованные тела. Дыханием так перегревали воздух, что даже в сорокаградусные морозы жили без стекол. Так мне рассказывали. Невероятная вещь. Гора Голгофа – соседний остров с Соловками, где располагался самый страшный лагерь для смертников. Когда я туда попал, там были еще глазки, решетки, надписи умирающих зеков на стенах. А два года назад я был там на освящении храма. Конечно, разве мог я в 1971 году предполагать, что это произойдет? Но даже тогда, как это ни странно, когда писал соловецкие стихи (к сожалению, их нет в этих книжках), я предсказывал, что это произойдет. «Еще бездействует Всевышнего рука, — писал я тогда, — но все вот-вот начнет преображаться». Все говорили тогда, что это риторика. А вот оказалось (поразительная вещь!), что эта страшная голгофская тюрьма превратилась в храм с прекрасными иконостасами. Бывают чудеса в жизни. Вот это чудо. Для меня – чудо.

Михаил Дроздов: А есть ли все-таки стихотворение о любви?

Юрий Кублановский: Найдем.

Михаил Дроздов: Ваша жена сейчас на конференции. Может, откроете нам, кому оно посвящено? (Смех в зале)

Юрий Кублановский: Это не открою и под пыткой... (Смех в зале)

Чтение стихотворений.

Михаил Дроздов: В 1970-80-е годы все-таки еще существовало понятие «русский Париж». И такие имена, как Александр Галич, тот же Виктор Некрасов, Владимир Максимов и многие другие, как бы сейчас сказали «звезды первой величины», они еще жили, существовали в этом городе. Есть ли «русский Париж» сегодня, как вы ощущаете? И остались ли еще люди, которых можно считать осколками того «русского Парижа»?

Юрий Кублановский: Да, я помню еще даже сына Столыпина. Он был тогда совсем старым, но приходил в храм на Рю-Дарю. Сейчас уже этого нет. Кстати, вот эти старые-старые русские особи, эти холеные (холеные не в смысле респектабельности, а в смысле породы), старики и старухи еще остались в Ницце, потому что там, возможно, лучше климат. Два года назад я был на пасхальной службе в Ницце и там увидел этих русских стариков, которых раньше можно было встретить и на Рю-Дарю в храме Александра Невского в начале 1980-х. А последний осколок «русского Парижа» – это Никита Алексеевич Струве. Больше каких-то заметных фигур нет.

Егор Переверзев: Юрий Михайлович, во-первых, спасибо вам за эстетичесткое удовольствие для тех, кто не имеет возможности общаться каждый день на хорошем русском языке. А вопрос будет такой. Из ваших слов я понял, что вы человек православный и имеющий отношение к православной русской культуре, духовной жизни. Но, вместе с тем, в православии одной из высших ценностей, как я это могу себе представить, является смирение. В ваших словах, в ваших стихах и вообще в вашей биографии я не почувствовал смирения. Как вы проживаете эти две ценности: бунт и смирение?

Юрий Кублановский: Наверное, поэты – плохие христиане. Ну, что тут скажешь? И я не первый такой плохой христианин, если мы вспомним и Пушкина, и Тютчева, и Блока... Конечно, есть какое-то внутреннее противоречие между поэтической авантюрностью и смирением православной молитвы, годового церковного круга и т.д. Я для себя так решил: не навреди. В отличие от современной поэзии, литературы и культуры, которая в значительной степени носит антиклерикальный характер и в России, и во всем мире, никогда в моей поэзии не встретишь ничего противохристианского или противоцерковного. Всегда, по большому счету, есть ориентиры именно на это. Это я считаю своим имманентным духовным долгом. А уж все остальное – это, конечно, дело и моей христианской совести, и моего духовника. Что тут скажешь? Если жить строго по церковным канонам... Я думаю, по ним не живет не только поэт, но и 99% людей других профессий. То, что вы назвали бунтом, конечно, это просто жизненная стихи. Стихия, которую в стихах и передаешь. Вы очень глубокий вопрос задали. Определенная двусмысленность всегда в этом есть. Не случайно многие люди, которые приходят в церковь уже в зрелом возрасте, моментально или очень быстро теряют всякий интерес к светской культуре. Неофиты подозревают культуру сразу во всех смертных грехах, перестают ею интересоваться, перестают читать. Они живут своей приходской жизнью и все остальное, культуру в особенности, держат на подозрении. Это явление я наблюдаю сам. У меня дочка — христианка, у которой 8 детей. У меня 8 внуков! У меня есть также сын, который, возможно, уйдет в монастырь... Это уже по жизни так получилось, что они лучшие православные христиане, чем я. Но они относятся все-таки ко мне и моей поэзии с уважением. Я знаю, что в этой среде, конечно, поэзия часто бывает на подозрении, как что-то от лукавого. И надо прямо сказать, что многие современные поэты дают для этого повод. И более чем... Богоборчество, вызов и возвращение билета Богу – это постоянные компоненты модернистского и постмодернистского искусства и всей современной идеологии. Потому-то современная культура и терпит фиаско и тонет, что она забыла Бога, оторвалась от Бога и сделалась богохульницей. Это большая трагедия всей нашей цивилизации.

Михаил Дроздов: А чувствуете ли вы религиозный ренессанс в России?

Юрий Кублановский: Я его острее ощущал при советсткой власти даже, чем теперь. Ренессанс – слишком высокое слово. Но обнадеживающие тенденции все-таки есть. Вот, я беру даже своих детей. Я же вижу их жизнь. Но, конечно, по сравнению с общей массой деградации и народного упадка порой кажется, что это все как слону дробинка, что это все действительно малое стадо. Очень незначительная часть молодежи сейчас имеет возможность сделать такой выбор, потому что она с тинейджерских времен уже оглушена современными соблазнами и нужно очень много сопутствующих обстоятельств, чтобы молодой человек сделал сейчас христианский выбор. Это очень непросто, я это понимаю. Не скажу, что в России есть для этого соответствующие условия, несмотря на, казалось бы, религиозную свободу, которую предоставили сейчас населению.

Слушатель: Извините, Юрий, такой к вам вопрос. Вы все-таки работник слова и, как мне кажется, можете наиболее честно и искренне ответить на вопрос о самоидентификации. Скажите, пожалуйста, как человек, который прожил столько лет в эмиграции, как человек с достаточно богатым жизненным опытом, в какой момент, за счет чего вы поняли свою принадлежность именно к русскому обществу, к русскому этносу? За счет религии, литературы, общества, менталитета?

Юрий Кублановский: Я думаю, за счет слова. Просто потому, что я пишу на русском.

Слушатель: То есть ваша профессия вам непосредственно в этом помогла?

Юрий Кублановский: В первую очередь моя профессия, очевидно, что это так. Моя профессия и моя настойчивая люовь к русской литературе и приверженность к ней. Понимаете, романы Достоевского были моими Евангелием и в 20, и в 30, и в 40 лет, и вся русская проблематика, русская философия... Я довольно рано узнал русских философов: Бердяева, Франка и других. Все это текло и течет по жилам. Отними от меня это, и от меня ничего не останется. Я весь только в русской проблематике по сути. И то, что происходит в мире, я всегда связываю только с ней. И все происходящее в мире мне интересно ровно настолько, насколько это отражается на России и на русском народе. Такое уж у меня устройство. Объясняю это, повторяю, своей профессией.

Слушатель: Вы много писали в эмиграции? Или все-таки тяжело было писать?

Юрий Кублановский: Все тяжелее и тяжелее, так что советская власть вовремя пала. Иначе можно было и заглохнуть, безусловно. Конечно, жизнь вдали от русского языка не способствует творчеству. Я начал подсыхать, но поскольку прошло только восемь лет, я вынырнул оттуда. Корпус стихов, написаный за границей, и сейчас достаточно дорог мне. Понимаете, лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии. Многое в русском языке и в русской проблематике открылось мне за счет того, что я был тогда удален от языка. Да и сейчас вот я не жалею, что эти три последние года я проработал и жил во Франции. Все становится только выпуклее. Или вот в 1990-е годы какой происходил разграб России, воровство! Я был поражен, насколько люди, с которыми мы вместе в 1970-е годы отстаивали против совесткой власти именно моральные ценности, как будто не видели всего этого. Завороженные антисоветской риторикой, они принимали всё безобразие Криминальной революции. И это близкие мне люди, мои товарищи! Может быть, именно за счет эмиграции я  смотрел на это все именно с той звезды, с которой надо смотреть на реальность, которая не дает глазам быть зашоренными. Так что, я думаю, что какой-то смысл, вообще в жизни и в путях, которыми она идет, очевидно, есть. Поэтому и эмиграцию, и все это я рассматриваю, как что-то промыслительное.

Слушатель: Как вам нравится в Китае и в Шанхае в частности? Что вы думаете вообще о развитии Китая за последние годы?

Юрий Кублановский: Когда в середине 1990-х годов я стал заведовать публицистикой в «Новом мире», я предложил только что вернувшемуся в Россию старшему сыну Александра Солженицына Ермолаю (он китаист) написать для «Нового мира» большую статью. И в 12-м номере «Нового мира» за 1996 год он опубликовал эту статью о Китае и начал ее с удивительно точной картины Шанхая. Я, кстати, сейчас в Шанхае ее нашел. Я редактировал тогда эту статью, потом, конечно, с годами что-то забылось, и только приехав в Шанхай, я подумал: «Где же я это читал? Где же? — А, так была же статья Ермолая Солженицына!». Ну, что тут можно сказать? Дисциплинарная идеология, добросовестная работа и потребление. Эти три вещи определяют Китай. Конечно, поражает урбанистическая мощь Шанхая и, очевидно, немереное богатство, раз сжигается столько электричества. Эйфелеву башню французы в 12 ночи гасят. Там электричество экономят, а здесь, я смотрю, коммунисты не скупятся. Шанхай выглядит так, как Елисейские поля, последние две недели декабря. Это терра инкогнито, которая в XXI веке о себе заявит. Безусловно, Китай будет иметь большую политическую силу, которая во многом определит физиономию середины XXI века. Так мне кажется.

Михаил Дроздов: Когда мы с Юрием Михайловичем встретились в Шанхае, он подарил мне два последних номера «Нового мира» за этот год (сентябрьский и октябрьский выпуски). Там опубликованы его дневники за 2008 год. Я успел за вчерашний день прочитать примерно половину. И с большим удовольствием и пользой для себя, надо сказать. Юрий Михайлович, расскажите об этих дневниках, о том какие у вас планы на их счет. В «Новом мире» опубликованы только ваши записки  2008 года, а ведь вы их ведете, насколько мне известно, гораздо больший период времени.

Юрий Кублановский: Эти мои дневники, «записи», как я их называю, отнюдь не были замыслены как проект, тем более, как долгосрочный проект. Это была именно внутренняя потребность, попытаться что-то зафиксировать. Тем более мне было 40 лет, я чувствовал, что память чуть-чуть начинает ухудшаться. Жалко было, что многие соображения, мысли и так далее просто вылетали в трубу, забывались. Как сейчас помню, в Мюнхене я сел на велосипед, поехал в ближайший супермаркет, купил большую объемную тетрадь и начал эти свои записи еще в эмиргации. Потом, когда я вернулся в Россию, я ведь вернулся в никуда. Первые три года я не имел угла, поэтому и не мог регулярно вести записи, да еще такого, так сказать, интимного характера, потому что они могли бы попасться на глаза тем, кому я бы не хотел их тогда показывать. Поэтому я вел их очень спорадически, допустим, раз в месяц и так далее. Только постепенно, когда жизнь моя вошла в определенную колею, становясь все старше и старше, я стал писать все регулярнее, чаще — через день, иногда и каждый день. И постепенно вся эта масса материала превратилась самым неожиданным для меня образом, поскольку я это не проектировал, в довольно широкую панораму послетоталитарной России 1990—2000-х годов. Когда тетрадь заканчивается, я ее запечатываю в конверт и отправляю на консервацию в РГАЛИ (Российский государственный архив литературы и искусства) с надписью, что запрещаю открывать этот конверт до 2020 года. Но перед тем, как отправить на консервацию очередную тетрадь, я вдруг подумал, а почему бы не попытаться напечатать дневники хотя бы за один год? Это, конечно, было непростое решение, потому что в этих дневниках очень высокий уровень интимности, и я знаю, что многих они могут задеть. Последнего я как раз боялся меньше, потому что давно уже не имею никаких отношений со столичной тусовкой. Тем не менее, я не думал даже, что и «Новый мир» пойдет на это, поскольку он сейчас находится в фарваторе общелиберального направления средней руки. Тем не менее, надо отдать должное главному редактору, который решился на эту публикацию. И вот они появились. Они появились, вызвав много разговоров. Я не жалею, что я их напечатал, но буду ли повторять этот опыт, пока не знаю, потому что все-таки это очень сильное сердечное самообнажение, а это вещь очень деликатная, непростая.

Михаил Дроздов: А вы и сейчас продолжаете вести эти записи?

Юрий Кублановский: Да, продолжаю, даже вот и в Шанхае.

Михаил Дроздов: Значит можно надеяться, что вы о нашем сегодняшнем вечере тоже что-то напишите? И, соответственно, после 2020 года мы прочитаем ваше мнение о русских шанхайцах? (Смех в зале)

Юрий Кублановский: Это я вам обещаю.

Егор Переверзев: Юрий Михайлович, я хотел бы вернуться к началу нашего разговора. Вы, говоря о книгах и о современности, высказали такую мысль, что экран может лишь воспроизводить информацию, быть проводником новостной информации, в то время, как художественная литература создана для книги. Эта мысль напомнила мне лекцию Умберто Эко в Московском государственном университете. Лекция называлась «От интернета к Гуттенбергу». И Умберто Эко говорил как раз о том, что, возможно, интернет является тем самым средством, которое позволит нам перейти от состояния глобальной деревни, толпы перед экраном телевизора к состоянию, подобному тому, которое возникает у человека, общающегося с книгой, то есть к состоянию полемики, к состоянию спора, в котором человек может взрослеть, изменяться и не превращаться в нечто среднестатистическое. Так вот, скажите, пожалуйста, как вы считаете, на сегодняшний день интернет может ли служить проводником и средством возвращения к книге, либо он все-таки является неким наследием и сопутствующим элементом телевидения и уводит нас от книги?

Юрий Кублановский: Конечно, уводит. Умберто Эко сам принадлежит к постмодернистской литературе. Он человек игрового сознания. Он интеллектуал, но очень связанный с коммерческим успехом. Он рассчитывает свои произведения. Конечно, они выше, скажем, чем произведения Акунина, но все-таки это не первичная литература, а игровая. Такая литература может уживаться с интернетом. Стихи Пушкина, Блока, проза Достоевского с интернетом уживаться никак не могут. Это мое глубокое убеждение. Я не думаю, что я говорю сейчас, как ретроград. Я об этом много размышлял, это мое выношенное. Я считаю утопией, что человек пересядет от телевизора к компьютеру и будет читать серьезную литературу на экране. Это еще один соблазн, а никак не возвращение к культуре. Вот такое мое личное мнение.

Егор Переверзев: Значит ли это, что мы теряем книгу?

Председатель РКШ М.Дроздов и Ю. Кублановский

Юрий Кублановский:

Боюсь, что да. К середине века мы можем потерять на 2/3 книгу вообще как таковую. И читателя книг... Я был недавно на Сахалине, выступал на филологическом факультете у филологов и не на первом курсе, а на третьем. В зале сидело человек шестьдесят. Трудно себе представить, ни один из них даже не слышал о журнале «Новый мир»! Мою фамилию знал только декан филфака, а ведь я печатаюсь достаточно широко. Так если сейчас на филфаке такая дичь, чего ждать в дальнейшем? Потеряем книгу, потеряем читателя. Все-таки музыка вливается в уши, картину видишь глазами, поэтому, хотя музыки современной хорошей нет и художников хороших современных тоже нет, но, допустим, когда проходит ретроспектива какого-то мастера в том же Париже, как вот сейчас идет там выставка Клода Моне, люди по пять часов стоят в очереди, чтобы попасть туда. Как у нас при Советской власти на «Мону Лизу». Концертные залы забиты. То есть потребность у людей видеть и слышать «настоящее», велика, особенно когда это «настоящее» визуальное или слуховое. А чтение требует особого усилия. От чтения, как я вижу, легче отвыкнуть, чем от визуальных источников искусства. Литература требует усилия, а поэзия тем более. Оказывается, потерять навык чтения легко, а потом уже и не обретешь. Кто не прочитал Достоевского до 30 лет, тот уже не прочитает. К Богу можно обратиться в зрелом возрасте, а к литературе обратиться еще труднее... Гораздо...

Слушатель: Еще один вопрос. Есть ли у Вас какие-либо любимые прозаики или поэты западные и русские? И как Вы относитесь к западной литературе?

Юрий Кублановский:  Я люблю ее во всем объеме... Что-нибудь от Томаса Манна или Джойса. Что особенно излюбленно? Я очень люблю Марселя Пруста. Поэтов... Я все-таки не настолько хорошо знаю языки, чтобы постигать поэзию на иностранных языках.

Слушатель: Но вы говорите на французском, очевидно?

Юрий Кублановский: На бытовом. Понимаете, читать Бодлера или Верлена так, как Пушкина или Мандельштама, чтобы улавливать нюансы, какие-то фонетические сюрпризы... Я не способен на это. А из наших поэтов ХХ века постоянно читаю Осипа Мандельштама, из старых – Пушкина, Лермонтова, Тютчева, в основном. Но все-время какой-нибудь поэт является моим спутником. Я не засну, не прочитав несколько стихотворений.

Слушатель: Каждый момент Вашей жизни ассоциируется, сопоставляется с определенным писателем?

Юрий Кублановский: Конечно, конечно.

Слушатель:  А кроме Мандельштама? Какую поэзию вы еще любите?

Юрий Кублановский: Всех люблю. И Пастернака, и Цветаеву, конечно, и Михаила Кузмина высоко ценю. Бродский... Мы были лично хорошо знакомы, и я к его поэзии тоже постоянно обращаюсь, хотя я все-таки люблю его не так, как русских классиков. В нем был уже некий элемент, так же как и в Набокове, отчуждения от русской традиции. Хотя сам Бродский говорил, что Набокова терпеть не может. Но, может быть, он его не мог терпеть именно потому, что видел сходство в чем-то и от этого сходства открещивался. Тем не менее, это очень большая, серьезная поэзия. Если я бываю в Венеции, обычно раз в 2-3 года, то обязательно заезжаю к нему на могилу. И вспоминаю и наше общение, и все остальное... Всего несколько было в моей жизни людей, общаясь с которыми я чувствовал, что нахожусь в присутствии гения, человека выше себя по данному ему Господом Богом. Я имею в виду свое общение с Солженицыным, Бродским, с недавно скончавшейся петербургской поэтессой Еленой Шварц – поэтом с огромным воображением. Немного было таких людей, но я их встречал. И Бродский, конечно, остался моим спутником, что и говорить.

Егор Переверзев: Прошу прощения у аудитории, я хотел бы задать достаточно узконаправленный специфический вопрос и все-таки затронуть тему постмодернизма, о котором вскользь уже говорилось в ходе нашего сегодняшнего вечера. Мой вопрос о метафоре. Вы знаете, у меня был вчера интересный разговор, в ходе которого я пришел к мысли о том, что поэтическая метафора имеет огромную силу и влияние на аудиторию. В какой-то момент, слушая поэта, внимая стихам, вдруг возникает ощущение, что ты все понял. Ощущение некоего такого понимания, которое уже граничит с действием, потенциально содержит действие. Настоящая сила поэзии и сила прозы — в этом. И в этот момент ты попадаешь под власть художественного слова. Имеет ли поэт право погружать человека, его сознание в пространство этой метафоры, откуда очень трудно вырваться, и которое неминуемо ведет к каким-то действиям, не всегда для этого человека благостно заканчивающимся?

Юрий Кублановский: Вы льстите поэзии, считая, что она имеет столь сильное влияние на человека. Я думаю, дай Бог, если бы так было на самом деле. Сейчас все-таки: прочитал, сплюнул, захлопнул и забыл, чаще всего бывает именно так. Да и основной поток современных стихов является стихами, отнюдь не рассчитанными на вживание в них. Не знаю даже, для чего они пишутся. Это явление уже превращается в какой-то огромный синдикат, со своими большими покровителями, большими олигархическими деньгами. Эти люди создают свои журналы, собирают симпозиумы. В этом состоит целая идеология: секуляризировать до конца русскую литературу, превратить ее в игру, сделать ее имморальной, сбросить учительство, как говорят, с корабля современности. Но всё это – пустое. А когда настоящая поэзия захватывает читателя, она может научить его только добру, закалить характер, с ней становится не страшно жить, она может только обогатить человека, и дать ему еще одно духовное измерение. Так что бояться тут нечего. Открывай томик Тютчева, погружайся в него и не ошибешься.

или Маленький человек по пути в Царство Советское.

Часть вторая.

1944 год.

Начался период, когда я жил то с бабушкой, то с матерью и Юрием Николаевичем. Поначалу мы поселились в комнате на верхнем этаже трехэтажного дома, где, на мое  несчастье,  туалет  был  внизу,  а  лампочка  на лестнице не горела. Для меня было мучением ходить впотьмах. Однажды мать с мужем уехали на вечеринку и оставили меня одного. Я сделал уроки, поужинал и лег спать. Вскоре мне захотелось по маленькому в туалет. Открыв дверь я увидел устрашающую темноту, преодолеть которую у меня просто не хватало смелости. Я вернулся в постель, и долго корчился, пока стало совсем невмоготу. Говорят, что голь на выдумки горазда: на столе стояла большая чашка недопитого матерью чая. Зная, что она терпеть не может холодный чай и обязательно его выльет в раковину, я использовал чашку вместо ночного горшка. Господи, какое же это было облегчение — я моментально заснул сном праведника. Разбужен я был весьма резко часа в три ночи какими-то воплями и фырканьем. Горел свет, в середине комнаты стоял Юрий Николаевич и с ужасом рассматривал содержимое злополучной чашки. Не трудно догадаться, что произошло: вернувшись поздно домой, Юрий Николаевич решил допить холодный чай. Его не смутило то, что чашка была полна, и он отхлебнул хороший глоток. По моему он мне не простил этого до конца жизни.

Наши отношения с Юрием Николаевичем, складывались трудно. Я был очень своенравным мальчиком, а при его аккуратности и педантизме это приводило к конфликтам, при которых мать вставала на мою защиту горой. Как-то я без спросу одел его любимый галстук и пошел гулять. Вернулся, а дома скандал:  Ю.Н. и мать должны были идти в гости, но без своего любимого галстука Ю.Н. не захотел идти и демонстративно остался дома.

В общем, я стал курсировать между матерью и бабушкой — месяц тут, месяц там. В школе дела шли ни шатко ни валко. Мы с удовольствием издевались над своими преподавателями: то галоши прибьем гвоздями к полу, то хлопушку засунем под стул, и она выстреливает посреди урока. Больше всего доставалось преподавателю французского языка отцу Газолло. Он был итальянцем, высоким, чем-то похожим на образ Дон Кихота –  такой же нескладный и с длинной козлиной бородой. Конечно за это и за созвучность его имени мы   прозвали его козлом. При всем при том он был добрейшая душа и смотрел на все наши шалости сквозь пальцы. У него была привычка влетать в класс сразу после звонка и плюхаться с ходу в кожаное кресло. Однажды кто-то принес в класс автомобильный клаксон и мы решили «почудить» по крупному. Несколько человек не поленились для этого дела остаться после уроков. Мы отодрали кожаную обивку сидения, засунули клаксон в пружины и опять закрепили кожу. На следующее утро первый урок был французский. По своему обыкновению отец Газолло плюхнулся в свое кресло и раздался непотребный звук. Преподаватель вскочил, и звук повторился в другой тональности. В результате весь класс исключили из школы на три дня к нашей всеобщей радости. Родители ворчали, но сделать ничего не могли, так как по нашим рассказам плохим мальчиком был кто-то другой.

Бывали в школе и ЧП. Один из старшеклассников (здоровый такой бугай), получив пощечину от монаха-преподавателя, ответил оплеухой, от которой тот отлетел в угол. В школе началась буза, и был кинут клич «бей монахов». Прямо как в фильме «Республика ШКИД». Преподаватели попрятались кто куда, а мы от радости бросались чернильницами, от чего на стенах образовались темные подтеки, рвали тетради и классные журналы. Ну, прямо революция! Десять дней школа была закрыта. Потом было родительское собрание и нашим папам и мамам пришлось оплатить счета по ремонту школьного здания. А парня этого, конечно, исключили.

Вскоре я заработал свой первый «фингал», причем на политической почве. Некий Пастухов был ярым антисоветчиком, вернее сказать, таким его дома воспи­тали. Ну, вот с ним я слово за слово и сцепился. Он заявляет, что Сталин сволочь и диктатор. Я ему что-то оскорбительное в ответ. Он мне по уху, я ему в ответ в нос, он мне в глаз и мы вместе покатились по асфальту. Он был здоровым парнем и оседлал меня. Я же снизу молотил его и орал «Еще будешь?». Пришел я домой с великолепным синяком под глазом. Мать всплеснула руками, а Юрий Николаевич покатился со смеху, а когда узнал за что я заработал фонарь то и вовсе развеселился.

Еще будучи в английском колледже я вступил в бойскауты. Сколько нелепостей было сказано и написано нашей пропагандой о зарубежных скаутских организациях. Их клеймили как пособников империализма, обвиняли в развитии индивидуализма и т.д. и т.п. И то и другое чушь и надо сказать, что хуже нашей пионерской организации трудно что-либо придумать: вот где воспитывались тупость и лицемерие.

Я был заместителем начальника патруля «тюленей» в девятой независимой скаутской группе. Мы встречались регулярно в городе или на природе, учились вязать различные морские узлы, оказывать медицинскую помощь, ставить палатку, разжигать костер из мокрых дров, овладевать сигнализацией флажками и овладевали другими навыками. В нас воспитывалось чувство долга и стремление помочь ближнему. Форма скаутов очень красивая: шорты и рубашка с погончиками цвета хаки, многоцветный галстук, обозначающий скаутскую группу (дружину), перевязанный шнурком, цветные ленточки на левом погоне, обозначающие патруль (отряд). Фетровая шляпа с широкими полями и тремя углублениями по верху (как у американских шерифов). Ну, и обязательный атрибут скаута –  палка.

Были, конечно, и белоэмигрантские скаутские организации — они называли себя «разведчиками». Был и печально известный «гитлерюнг». После Сталинграда и успешного наступления Красной Армии и те и другие перестали маршировать по городу. Интересно отметить, что в Шанхае встречались моряки советского и немецкого торговых флотов. Обычно местные руководители старались разводить их по разным точкам, но как-то раз я был свидетелем крупной драки в ресторане Конкордия, что недалеко от нашего дома. Там гуляли наши моряки в компании местных русских, когда в ресторан ввалилась группа поддатых немцев. Что там конкретно произошло я не знаю — я просто видел как наши моряки выкидывали немцев через витражи второго этажа.

В этом году мать с Юрием Николаевичем переехали жить на территорию английского консульства. Дело в том, что во время войны Швейцария представляла интересы Великобритании в Китае. Будучи швейцарским гражданином Ю.Н. получил возможность пользоваться бесплатно жилыми помещениями консульства при условии поддержания их в нормальном состоянии. Мать к тому времени держала собаку — золотистый (американский) кокер-спаниель по имени Джой (радость). Эта сучка была на удивление ласковой и нервной. Каждое утро, когда сторож делал обход территории, она выбегала ему навстречу и мочилась  на его сапоги. Сторож настолько смирился с этой собачей привычкой, что молча подставлял ногу и ждал пока Джойка сделает свои дела.

Начались бомбежки Шанхая американской авиацией. Жилые районы города не страдали, так как Б-29 сбрасывали свои бомбы на промышленные и военные объекты и железную дорогу. Японцы установили зенитные орудия на всех высотных зданиях, но проку было мало, потому что американские самолеты летали выше их досягаемости. Тем не менее, они палили почем зря, и осколки сыпались на наши головы. В одно из воскресений осенью 1944 года мы с Ю.Н. отправились на велосипедах в промышленный район Хонгкью где накануне падали бомбы. Было любопытно посмотреть на результаты бомбежки. Не успели мы въехать в район, как над нами появились серебристые сигары американских Б-29. Японская противоздушная оборона, как всегда, проморгала начало налета и мы оказались в самом пекле. Никогда более я не крутил педали велосипеда с такой скоростью. Юрий Николаевич тоже показал рекордный результат. Едва мы влетели в ворота резиденции консульства, как взрывная волна опрокинула нас обоих. Было и смешно и страшно одновременно.

1945 год.

Пошел последний год войны. Мы узнавали о победах наших войск не только по радио и из советских газет и журналов. Каждую неделю в советском клубе показывали военную кинохронику. Мы туда ходили регулярно. Иногда в первых рядах сидели японские офицеры, сцепив руками эфесы своих самурайских мечей. Сидели они весь сеанс с каменными лицами и только когда на экране полыхали залпы «катюш» они громко со свистом втягивали воздух.

Победы союзных армий на всех фронтах не могли не сказаться на поведении японцев. Понимая, что дело идет к концу, они перестали зверствовать и, даже в концлагерях для американцев и англичан, режим был значительно смягчен.

Начался «отстрел» китайцев, которые сотрудничали с японцами. Занимались этим коммунисты и другие антияпонские группировки. Как-то под вечер у нашего дома раздались громкие хлопки. Бабушка моментально схватила меня в охапку и в дом. Через некоторое время собралась толпа и я, конечно, там. Смотрю, на земле лежит китаец в европейской одежде, а из головы течет кровь. Так, я впервые увидел смерть вблизи. Было совсем не страшно — просто любопытно.

Во время бомбежек я забирался на предпоследний этаж высотного жилого дома (Gascogne Apartments), прямо под зенитное орудие японцев. Было интересно смотреть как американские штурмовики громят поезда в районе товарной станции. Здесь тоже была смерть и тоже любопытство. Наверное, незнание порождает бесстрашие. Подтверждение этому я получал и в дальнейшей жизни, когда только незнание спасало меня от ужасов страха.

Чем ближе конец войны, тем смелее выступали анти­японские силы. Во время войны не хватало наличных денег и в ходу были почтовые марки. Выпуск новых банкнот в 1945 году ознаменовался политическим скандалом: в орнаменте банкнот были вплетены английские буквы «USAC», что расшифровывалось как «United States army coming», т. е. «американская армия придет».

Занятия в колледже Святого Михаила шли своим чередом. Я принимал участие в художественной самодея­тельности и читал басни со сцены. Зрелище, вероятно, было уморительное: стоит мальчонка (я всегда был маленького роста) и каждую минуту дергает головой……...

С курением у меня были сложные отношения. Мать начала курить в 19 лет и смолила с утра до вечера. Это меня ужасно раздражало (не знаю почему) и я пытался ее отучить от этой привычки. Во время войны было трудно с сигаретами (а мать всегда курила американские «Кемел») и она покупала табак и сама крутила сигареты. Один раз я подсыпал в табак целую кучу спичечных головок и сигареты стали взрываться. Задницу мне отполировали за это. У одного моего соученика отец был врач и через него я получил флакон розовой жидкости. Мне было сказано, что надо вливать матери в чай по столовой ложке и это отобьет у ней охоту курить. Я так и сделал. Несколько дней я незаметно подливал лекарство в чай матери. При попытках закурить у неё начиналась тошнота и она сначала ничего не понимала. Вскоре у неё закралось подозрение, а после того как мать нашла флакон с лекарством дома был скандал. Так она и курила почти до самой смерти.

9 мая 1945 года мы услышали весть о капитуляции фашистской Германии. Не стоит описывать ту радость, которую мы все испытывали. Многие собрались в Советском клубе и на радостях надрались. Моряков с теплохода «Смольный», которые регулярно курсировал между Владивостоком и Шанхаем, напоили так, что всю команду везли на теплоход в машинах навалом. Все жили ожиданием конца той войны, которая могла изменить и нашу жизнь.

Когда Советский Союз объявил войну Японии, все, в том числе и сами японцы, поняли, что это начало конца. До нас доходили слухи об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, но представить себе весь ужас свершившегося никто не мог. 14 августа пришло сообщение о капитуляции Японии и уже накануне, в японской жандармерии, рубили насмерть служебных собак. В этот день раскрылись ворота концлагерей и иностранцы рассыпались по ресторанам и барам отмечать окончание войны. Японских солдат, которые охраняли Советский клуб после того, как СССР объявил войну Японии, просто втащили в клуб и напоили водкой.

Последние два года войны Юрий Николаевич работал в штате швейцарского Красного Креста и помогал распре­делять продукты питания в концлагерях. Конечно, кое-что перепадало и семье: яблочное варенье в бочках, в которых уже заводились черви, патока, арахисовое масло. Я смешивал арахисовое масло с патокой и намазывал на хлеб. Так вкусно было, хотя зубы вязли в этой клейкой массе.

В начале сентября, после официального подписания условий капитуляции Японией, в Шанхае приземлился первый американский самолет. Бомбардировщик совершил посадку на Ханджоуском шоссе, так как все аэродромы были разбомблены. Среди встречавших американцев был и Ю.Н. В тот день он принес домой несколько американских военных рационов. Они были упакованы в картонные коробки (размером чуть меньше обувной) и залиты воском. Впервые я попробовал, так называемое, тропи­ческое масло (которое не плавится), консервированную ветчину, растворимый кофе и различные соки в порошках.

Через некоторое время на шанхайский рейд встали корабли седьмого флота США. Что тут началось! Город как будто сошел с ума. Бары и бордели вырастали как грибы после дождя. Американская матросня с пачками долларов носились на джипах по городу в поисках развлечений. Они останавливали мальчишек и предлагали им доллары, если те отведут их к «девочкам». При желании эти мальчишки получали возможность «отведать» тех же девочек. Мой приятель Дима Лунев рассказывал, как он несколько раз сопровождал американцев и в свои 14 лет успел несколько раз потерять невинность. Он и меня приглашал по-приятельски принять участие в таких походах, но я как-то стеснялся всего этого.

Вообще, я был ужасно стеснительным, даже со своими друзьями. Когда мне было лет десять, в соседнюю квартиру (через стенку) переехала семья Нурмухамедовых. Их единственный сын, Северьян (Сева, как я его звал) был одного возраста со мной и мы, естественно, подружились. Вместе лазали по заборам, вместе совершали ночные набеги на огороды китайцев, прихватив с собой хлеба и соли, где с упоением поедали немытые лук и чеснок. Вскоре мы оба заразились глистами, что неудивительно, т.к. китайцы поливают огороды фекальными массами. Нам страшно нравилось забиваться в какие-нибудь щели или ящики и сидеть там часами, перешептываясь. Мы как бы прятались в свой маленький мир и чувствовали себя защищенными. Там же мы устраивали «концерты», играя на расческах с бумагой. Нас страшно удивляло, что взрослые, ну никак, не хотели оценить наши музыкальные способности…

1946 год.

Этот год ознаменовался событием: я познакомился со своим отцом. Произошло это как-то буднично и в самом, казалось бы, неподходящем месте. Мы с Ю.Н. и матерью были на городском ипподроме и смотрели собачьи скачки. К нам подошел какой-то мужчина и заговорил с матерью. Когда он ушел я поинтересовался кто это был и мать, буднично так, сказала, что это был мой отец. Затем она меня спросила: хотел бы я с ним познако­миться? Я ответил согласием.

Я вспоминаю, что вскоре после того как мать стала часто видеться с Ю.Н., мы как-то гуляли и я, вдруг, заявил Юрию Николаевичу: «Я бы хотел, чтобы вы были моим папой». Вот не могу вспомнить в связи с чем это было сказано. Ю.Н. был страшно смущен, и они долго смеялись. Вероятно, мои слова обсуждались и, не исключено, что сыграли свою роль в их сближении.

Очевидно, мать договорилась с отцом, потому что он вскоре приехал ко мне, когда я был у бабушки. Он был очень растроган, повел меня в кафе, где представлял знакомым в качестве старшего сына. Помню, мы зашли в обувной магазин, где отец купил мне пару туфель. Одевая их на мои ноги, он целовал мои коленки.

Вскоре я познакомился с женой отца (Ниной Павловной) и своим младшим братом по отцу Алексеем и стал бывать у них дома. Нина Павловна была зубным врачом по специальности, но предпочитала сидеть дома и часто страдала мигренью. Квартира была довольно запущена и отец, прибегая с работы в перерыв, занимался стиркой и готовкой. В то время он работал главным инженером в Палас Отеле — крупнейшей гостиницы в Шанхае. Он как-то взял меня с собой и показал личные апартаменты миллионера Сассуна, который владел огромным количеством недвижимости по всему миру. Все комнаты были устелены персидскими коврами, а выложенная черным мрамором ванная была размером больше чем наша столовая. Я впервые увидел роскошь, а ведь это было «дежурное» жилье, так как владелец появлялся очень редко.

Мои отношения с семьей отца сложились неплохие: я бывал у них, ходил в кино с Ниной Павловной, играл с Алешкой, который был на 10 лет младше меня. Отец выделял через мать какие-то деньги на мои нужды, но это были небольшие суммы, так как он обеспечивал не только свою семью, но и своих родителей. Надо сказать, что дед Николай Алексеевич перестал работать в 45 лет и потребовал, чтобы сын (мой отец) его содержал. Таким образом, у моего отца хватало забот.

Английское консульство опять заработало и мать с Ю.Н. переехали в старый двухэтажный дом на окраине. Мы жили в одной комнате на втором этаже, а на первом жила пожилая женщина  с дочерью (разведенной) и внучкой Пусей.  Там  удобства были только на улице и по одной комнатке на каждом этаже использовали под туалет (ведра) и ванную (таз).   Случались и ЧП бытового характера. Как-то я разжигал примус на кухне, чтобы вскипятить чай. Для розжига мы пользовались спиртом (не дай Бог, какой-нибудь алкаш прочтет эти строки — убьет за порчу продукта). Я не успел подкачать примус, а спирт уже погас. Взяв трехлитровую бутыль со спиртом, я стал подливать и, конечно, вся бутыль полыхнула. Со страха я  ее  бросил  в  раковину, где  она  благополучно раскололась, и пламя охватило шторы. Надо отдать мне должное: я не убежал, а схватив полотенце быстро сбил пламя и, открыв кран, водой смыл спирт в канализацию. Шторы я связал так, что обгоревшие края не были видны. Я долго об этом ни кому не рассказывал. А ведь могли все сгореть, так как дом был деревянный.

Проживание в одной комнате создавало определенные трудности. Когда, вечером, все укладывались спать, то начинались мои мучения. Я всегда долго вертелся, прежде чем заснуть, и мать и Ю.Н. шикали на меня и покрикивали, чтобы я не крутился на раскладушке и быстрее засыпал. Ю.Н. в то время работал на алюминиевом заводе и вставал очень рано — часов в полшестого или в шесть, чтобы успеть на работу. Он очень тщательно брился и одевался, долго ходил по комнате. У нас был будильник с противным и резким звонком. Мало того, что все это мне мешало спать, так Ю.Н. перед уходом будил меня в школу самым садистским способом. Гнусавым голосом он выводил бесконечное: «Вставани-и-и-е! Вставани-и-и-е!» пока я, озверев, не соскакивал с кровати. Он довольно хихикал и уезжал, а я спросонья бродил по комнате и натыкался на мебель. Однажды я решил ему «отомстить» и, после того как он завел будильник, незаметно переставил его на четыре часа утра. Будильник прозвенел, и я краем уха слышал, как Ю.Н. выполняет все свои процедуры. Затем я услышал, как он чертыхнулся (увидел время). Минуты две стояла тишина и я, довольный, начал проваливаться в сладкий утренний сон. Очевидно, Ю.Н. смекнул чьих рук было дело и стал меня будить. Я брыкался и не хотел вставать. Тогда он схватил меня в охапку и вылил стакан холодной воды на голову. От моих воплей проснулся весь дом. Дальше было еще интереснее. Ю.Н. заставил меня сесть за уроки следующего дня, и стоял над моей душой пока не пришло время ему ехать на работу. Воистину: за что боролся, на то и напоролся!

Вскоре Ю.Н. с матерью перебрались жить на территорию пустующего загородного поместья по Ханчоускому шоссе. Там стояло несколько коттеджей и владелец предоставил один из них Ю.Н. при условии, что он будет присматривать за поместьем. Я опять курсировал между матерью и бабушкой. Всю неделю, когда надо было ходить в школу, я был у бабушки, а на выходные ехал за город к матери. К тому времени у Ю.Н. появился мотоцикл английской марки «Royal Enfield». Это была военная машина с двухтактным двигателем, и ее можно было разобрать одной отверткой и ключом. Я любил ездить с Ю.Н. на заднем сидении и однажды получился конфуз. Мы ехали за город с рынка, и у меня между ног стоял мешок с провизией. Надо сказать, что время было тревожное, обострились отношения между гоминдановцами и коммунистами и на многих перекрестках и на всех выездах из города были полицейские заставы. Европейцев пропускали без досмотра. Дороги обычно перекрывали «рогатками» (деревянные крестовины с колючей проволокой) и оставляли узкий проход для пешеходов. Вот в этот проход Ю.Н. и направил мотоцикл, а так как я сидел раскорячив ноги, то они зацепились за края рогатки и я грохнулся на землю, а Ю.Н., не заметив пропажи, помчался дальше. Минуты через три он вернулся и с удивлением спрашивает меня (а я все сижу на асфальте): «Куда это ты делся?».

Второй конфуз (и очень пахучий) произошел когда я вечером на велосипеде подъезжал к поместью через поле, решив сократить дорогу. Я не заметил что по всему полю были разбросаны ямы с жидким фекальным навозом для удобрения. Сверху они подсыхали и образовывали коричневую пленку, которая сливалась по цвету с глиной. Вот в такую яму я и угодил со своим велосипедом. Вляпался по самый пояс. Бросив велосипед, я побежал домой. Увидев меня, а главное «учуяв», мать схватилась за рот руками, а Юрий Николаевич взял меня за шкирку и, затолкав в ванную, стал поливать из шланга. Они долго ржали и выразительно прикрывали нос, когда я появлялся в комнате. От меня действительно воняло настоянным говном и никакая ванна и одеколон не могли перешибить этот дух.

К моему удивлению к нам за город стал приезжать отец и принимать участие в вечеринках, которые мать иногда устраивала. В тот год лето мы провели на берегу Тихого Океана в маленькой деревеньке Чапу. Неподалеку находилась территория какого-то центра отдыха, окруженная высоким забором. Движимый любопытством, я оттянул одну из досок в заборе и заглянул внутрь. Каково же было мое удивление, когда я увидел, там среди других, несколько монахов из нашей школы в плавках и рядом с ними молодых девиц, тоже не очень одетых. Для меня, верующего, это было потрясением. Ведь я регулярно ходил в церковь с бабушкой, исповедовался и причащался. Надо сказать, что у меня уже были сомнения насчет честности наших духовных пастырей. Еще в бытность интерната мать отметила мой день рождения тем, что привезла к ужину несколько тортов. Они были выставлены на столы для угощения моего класса. Я видел, что после ужина осталось более половины тортов и обрадовался, что назавтра мы опять сможем побаловаться сладким. Каково же было мое удивление и возмущение, когда на следующий день, на мой наивный вопрос: «А где торты?» мне ответили, что мы же их съели накануне.

Мои скаутские дела продвигались успешнее, чем школьные. Во-первых, я получил медаль за участие в скаутском движении в условиях японской оккупации. Она была выполнена из серебра в форме щита. В верхней части были звезды по количеству лет, проведенных в скаутском движении во время войны. Я получил медаль с тремя звездами, в то время как я был в скаутах всего два военных года. С присущей молодости (только ли молодости ?) бескомпромиссностью я стал требовать, чтобы мне заменили медаль. Никакие уговоры старших на меня не действовали. Очевидно, в их глазах я выглядел полным идиотом. В итоге я своего добился и заслуженную медаль мне вручали безо всякой торжественности. Вероятно, я сохранил этот «идиотизм» ибо очень часто в жизни поступал из принципа, хотя это было и невыгодно и вызывало недоумение, а то и насмешки окружающих.

Мои школьные дела, особенно математика, требовали срочных мер. Мне опять взяли репетитора — господина Бегамана, который преподавал в нашем же колледже. Он был наполовину филиппинец, наполовину китаец и страшно бедствовал, едва зарабатывая на пропитание своей большой семьи. По созвучию фамилии его дразнили «beggarman» (бегарман), т.е. попрошайка, нищий. Такие частные уроки, как со мной, помогали ему держаться на плаву. Мне он преподавал алгебру. Прилежание у меня было никудышнее и мы больше трепались чем занимались делом. Нередко он оставался у нас на ужин, и надо было видеть с каким аппетитом он  ел.

С Бегаманом у меня связано чувство огромной вины. По молодой дурости, наслушавшись разговоров старших ребят и не очень вникая в суть сказанного, я как-то встретил его словами: «Привет полукровка!». Когда я увидел его лицо, я жалобно заблеял какие-то извинения, поняв, что кровно оскорбил человека. Он молча повернулся и ушел. Больше мы не занимались алгеброй. До сих пор воспоминания об этом инциденте жгут мои щеки. Мне также не хочется вспоминать, что я когда-то называл китайцев «фазанами» и «ходями». Национализм, как и интернационализм не являются врожденными свойствами — они воспитываются семьей, школой, улицей, иногда через собственный горький опыт — кому как повезет. Прошли годы прежде чем я дошел до понимания того, что за слова «жид», «москаль», «хохол», « черножопый» и тому подобное надо бить по морде. И еще я понял, что нельзя ни ненавидеть ни любить за национальность.

Оркестр Олега Лундстрема

Мать и Ю.Н. часто проводила вечера в ССК (Советский спортивный клуб). Кстати его проектировал и строил мой отец. Там был ресторан и, вечерами, танцы под оркестр Олега Лундстрема (впоследствии руково­дителем оркестра стал его брат Игорь). Я тоже любил там бывать и пользовался кредитом (мать расплачивалась в конце каждого месяца). В буфете я пристрастился к клубнике со взбитыми сливками, да так, что через месяц мать закрыла мне кредит. Вообще я получал деньги на карманные расходы. Ю.Н. решил приучить меня к финансовой  дисциплине  и  каждую  неделю  я  получал определенную сумму юаней, которые я мог расходовать по своему усмотрению. Обычно этого хватало на два посещения кино, или на покупку сладкой кукурузы, мороженного и бутылки кока-колы. Я мог попросить «аванс», но уже на следующую неделю я получал «фигу».

При ССК был, так называемый, Юнотдел, эдакий не официальный гибрид пионерской и комсомольской органи­зации. Я вышел из скаутов, подав об этом заявление, и вступил в Юнотдел, где проводилась определенная воспитательная работа с ребятами школьного возраста. Руководил нами некий Гантимуров, молодой человек лет 25, тоже из эмигрантов. Мы проводили собрания, обсуждали возможность поездки в СССР, читали Советские газеты, смотрели Советские фильмы. Надо сказать, что семена падали на благодатную почву. Самое ужасное, что когда в 1968 году я гостил у матери в городе Брисбене в Австралии, я узнал, что там же живёт и Гантимуров. Увидев моё лицо при этом известии, мать сказала Юрию Николаевичу: «Не говори Алику адрес Гантимурова . Он же пойдет и убьёт его». Вот вам пример козла, который водит овец на убой!

В 1946 году Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о возвращении советского гражданства русским эмигрантам. Бабушка и мать оформили советские паспорта, и таким образом и я стал советским гражданином.

В ноябре этого года открылась школа для граждан СССР в Шанхае, и я уговорил мать перевести меня туда из колледжа. Хотя мне оставалось полгода до окончания колледжа, в советскую школу я поступил в четвертый класс, так как не изучал ни русского языка, ни русской истории, ни других предметов на русском языке. Нашей учительницей была Нина Михайловна, кажется жена сотрудника Советского консульства. Школа размещалась в небольшом двухэтажном здании с небольшим тенистым двориком. На фронтоне висел Советский флаг, и была надпись «Школа граждан СССР в Шанхае». Контингент был очень пестрым, как по национальному, так и по возрастному составу. Почти все были переростки, по причине слабого знания русского языка. Нас было в классе человек 20. Помню Мери Бейм и Володю Галабарду — они впоследствии уехали в Израиль. Подружился я с Олегом Дыбой и Димой Луневым. С последним судьба меня связала близкими узами. Он часто бывал у нас дома и мать его очень жалела.

Советская школа предусматривала совместное обуче­ние мальчиков и девочек, что и предопределило дальнейшие события: я немедленно влюбился в Нину Борисенко, очень миловидную девочку моего возраста из параллельного класса, с длинной косой и густыми ресницами. О том, что Нина была красива, говорит тот факт, что в начале пятидесятых годов она завоевала звание Мисс Австралия на конкурсе красоты в Сиднее. Потребовалось несколько недель, прежде чем я решился подойти к ней и заговорить. Очевидно, я пользовался взаимностью, так как вскоре я был приглашен домой (она жила с мамой). Мы стали встречаться и вне школы, ходили в кино, в кафе. В гостях у нее дома я делал безуспешные попытки поцеловать Нину, причем обязательно старался выключить свет, что, по моему разумению, должно было создать интимную обстановку. Но Нина держалась и кроме поглаживания руки ничего не позволяла. Можно себе представить в каком состоянии я уходил от нее.

За Нининой матерью ухаживал капитан американского танкера и однажды, при заходе в Шанхай, он пригласил нас всех погостить у него на корабле. Моя мать была в курсе дела и уже была знакома с Ниной и ее матерью. В общем, мы поехали на целых два дня.

Нетрудно догадаться, что все это время я старался остаться наедине с Ниной, причем вел себя (как мне казалось) согласно канонам американского кино. Вечером, сидя с Ниной на верхней палубе, я заливался как соловей о своей любви к ней и старался доказать, что кроме неё у меня нет никого в жизни. Ей-богу, я тогда сам в это верил!

31 декабря 1946 года я впервые в жизни праздновал новый год не дома, а в компании одноклассников (но без Нины) на квартире в шикарных апартаментах Cathay Mansions на 15 этаже. Я впервые увидел зеркальную ванную, шкафы со скользящими дверями, автономный керосиновый обогреватель и холодильник General Electric (дома у нас был железный ящик со льдом). К вечеринке я стал готовиться заранее: намазал волосы бриллиантином, чтобы лучше лежали и долго рассматривал тень от своей головы, чтобы удостовериться, что чуб лежит как надо. Без разрешения одел новые туфли Ю.Н. (размер подошел) и взял его новый галстук. Знал, что опять будет шум, но надо было производить впечатление. Я поехал на велосипеде, и его пришлось поднимать на лифте, а затем вкатывать в квартиру.

Родители девочки, которая нас пригласила, отсутствовали и мы танцевали и играли часов до двух ночи. Пили, как сейчас вспоминаю кока-колу и немного шампанского. В полночь стали поджигать и бросать из окна хлопушки, которые разрывались на уровне нижних этажей. Надо сказать, что любовь ко всяким хлопушкам и взрывам была у всех у нас в крови. Во время войны японцы их запретили, но после войны все праздники шли под аккомпанемент ужасного грохота. Кроме того, мы, мальчишки, тратили уйму денег на покупку разных петард и ракет. Мы получали садистское удовольствие от следующей проказы: на нашей улице на пустыре была общественная туалетная, с задней стороны которой были люки для откачки фекальных масс. Вот в эти люки мы и бросали большие хлопушки. Эффект был потрясающий: раздавался мокрый хлопок и из дверей туалетной с визгом и руганью вываливались китайцы со спущенными штанами и испачканными задницами. Если бы нас поймали на этом деле то, вероятно, просто утопили бы в дерме.

Более опасной шалостью было сбрасывание бумажных пакетов, наполненных водой, с двенадцатого этажа Gascogne Apartments, здание которого высилось вблизи дома бабушки. Пакеты разрывались как бомбы и люди внизу шарахались как муравьи. До сих пор не пойму как это мы ни кого не убили. После того, как на моих глазах молодая китаянка бросилась вниз с восьмого этажа и до меня долетели брызги ее мозга (я стоял внизу) у меня пропало желание подниматься на высоту.

Новогодняя вечеринка для меня кончилась после того, как парочки разошлись по углам и притушили свет. Я тихонько собрался и поехал домой. В городе на перекрестках были расставлены полицейские посты и один из них пытался меня остановить. От испуга, или даже не знаю от чего, я решил не подчиниться и нажал на педали. За мной раздался топот ног, от чего я еще сильнее надавил. Через квартал я отдышался и успокоился, как вдруг слышу сзади шум машин. Я оглянулся и увидел джип, битком набитый полицейскими. Я рванул на тротуар, перескочил на другую сторону улицы и помчался в обратном направлении, но, на мое несчас­тье (или счастье)_; проезжающая легковая машина прижала меня к обочине. Я вынужден был соскочить и тут полицейские подоспели. Видят: мальчишка, зеленый от страха, что-то лепечет и сует документ. Испугался я, конечно, страшно. Потом было еще страшнее, когда они меня отпустили. Я как-то с опозданием понял, что меня могли запросто подстрелить или, в лучшем случае, избить до полусмерти.

В общем, приехал я домой, а там разъяренный Ю.Н. (я же без спроса взял его вещи) и мать в слезах (почему так поздно?!). Когда я сдуру рассказал о своем приключении, то вообще началась истерика. Мать сгоряча хотела залепить мне пощечину, но тут уж я взъярился. Схватив мать за руки я силой посадил ее в кресло и прорычал «Не смей никогда трогать мое лицо!». Все остолбенели и молча легли спать. С тех пор никто не мог безнаказанно бить меня по лицу. Так закончился 1946 и  начался 1947 год.

1947 год.

Ю.Н. с мамой

В начале года мать оформила свои отношения с Ю.Н... Свадьба состоялась в Швейцарском консульстве и, по швейцарскому закону, мать приняла гражданство мужа. Она захотела и меня вписать в свой паспорт, то есть сделать и меня швейцарцем. В швейцарском консульстве, однако, ей заявили, что потребуется разрешение советского консульства. Мать туда, а ей говорят: «Это можно сделать только с согласия вашего сына. По Советской конституции дети имеют право выбора подданства с 13 лет». Я же такого согласия не дал и остался советским вместе с бабушкой. Занятия мои в советской школе шли своим чередом. Я активно занимался классной стенгазетой и оформлением класса. Несколько дней я рисовал и раскрашивал орден "Победы " и его повесили на стене.

Юрий Николаевич научил меня водить мотоцикл. Этому предшествовало несколько жестких уроков. Объяснив мне про сектор газа, сцепление и тормоза он выбрал пустынный участок шоссе и дал мне возможность самому вести мотоцикл. Раз десять я пытался трогаться с места и у меня каждый раз глох двигатель. При каждой такой неудаче Ю.Н. отходил от меня на десять шагов так, что вскоре он скрылся из вида. Я запаниковал и от страха поехал без срыва. Какое это упоительное ощущение скорости. Своему учителю я отплатил, проехав мимо не сбавляя скорости с полкилометра. Когда он догнал меня и, запыхавшись, сел на заднее сидение  я получил хороший подзатыльник. Однако это не омрачило моего настроения и я направил мотоцикл в школу: надо же было похвастаться перед ребятами. Разочарование было огромным, когда я увидел, что в школе никого нет.

Четвертый класс я окончил с хорошими оценками. Уже перед самым концом учебного года пошли разговоры о том, что желающим будет разрешено отправлять своих детей школьного возраста в СССР с тем, чтобы они жили в детских домах и начали новый учебный год в советских школах. Это была чистейшей воды авантюра, но на нее клюнули многие. За лето 1947 года теплоход «Смольный», который совершал челночные рейсы Шанхай-Владивосток, отвез несколько партий ребят. С одной из них уехал и Дима Лунев. Лишь спустя несколько лет я узнал о судьбе этих ребят. Они все попали во Владивостокские детские дома и всех обобрали до нитки. Воровство и жестокость, царящие в послевоенных детских домах СССР, довели многих ребят до попыток вернуться в Шанхай к своим родителям. Мне известно, что одна группа из 6 человек каким-то образом достали моторную лодку и пытались уйти из Владивостока. Их перехватили пограничные катера и, когда ребята не остановились, по ним открыли огонь из пулеметов и всех убили.

Этим же летом у нас дома начались скандалы. Только что был обнародован указ Президиума Верховного Совета СССР, разрешающий всем советским гражданам, проживающим за рубежом, вернуться на родину. Я заявил матери, что хочу поехать в СССР и требовал ее разрешения. После нескольких шумных перебранок я жестко заявил, что если мать меня не отпустит, то я от нее откажусь.

Детская жестокость иногда не знает границ. Я был настолько увлечен патриотическим порывом, что ни с чем не считался. Сейчас я понимаю, что это такое когда от тебя отказывается твой ребенок, ибо мне пришлось самому подобное пережить. Судьба удивительным образом мстит людям за их проступки (вольные или невольные). И сегодня, на склоне лет, я живу с чувством тяжелой вины перед матерью – вины, полную меру которой я осознал слишком поздно, когда уже ничего нельзя исправить, когда сердце ноет и иногда хочется выть от безысходной тоски.

У меня в памяти какой-то провал: я не могу вспомнить детали своих разговоров с матерью и как я, наконец, добился ее согласия. Вероятней всего вопрос решился между матерью и бабушкой, которая заявила, что поедет со мной. Лето прошло в подготовке документов и переезде Ю.Н. с матерью в бабушкин дом.

Мои отношения с Ниной прервались после того как я познакомился с Олей Путриной, проживающей в соседнем дворе. Она была полная противоположность Нине. Носила модную прическу завивку (это в 14 лет!), кольца на руке, и, вообще, выглядела намного старше своих лет. В первый же день нашего знакомства она потащила меня в подворотню и мы стали целоваться. Меня всегда интересовало: как это люди целуются и при этом куда девают носы, которые ведь мешают? Оля мне показала как это надо делать, и я с упоением стал отрабатывать навыки, позабыв обо всем на свете. Самое удобное место было на заднем сидении припаркованных автомобилей, чьи дверцы не были заперты.

Нине я торжественно объявил, что я люблю другую и, к моему изумлению, она попросила меня поцеловать ее. Я гордо отказался и впервые задумался о сложности женской психологии. Мало же я представлял себе тогда, каким боком мне выйдет эта женская психология в жизни.

К этому времени у меня сложились с матерью определенные отношения: я мог ходить куда хотел и возвращаться в любое время при условии, что я заранее говорил примерно где я буду и когда вернусь. Временами у меня начинался какой-то внутренний зуд. Я не находил себе место дома и меня куда-то тянуло. В итоге я садился на велосипед и мчался в центр города, на Nanking Road (улицу Нанкин), которая сияла огнями и кишела людьми. Покрутившись в этом потоке час или более, я возвращался домой. У меня с матерью еще была договоренность, что когда я возвращался домой поздно, я насвистывал под окном мелодию песни «Хороша страна Болгария» и она выбрасывала мне из окна ключи. До сих пор эта мелодия вызывает у меня сладостные ассоциации.

Я опять занимал маленькую комнатушку на первом этаже. Под самым потолком было небольшое окошко и, лежа в постели, я мог видеть кусочек неба. Утром я просыпался с чувством радости от того, что ... я есть и что все у меня впереди. Было ощущение необыкновенной легкости и жажды деятельности (говорят все дело в гормонах!). Когда шли проливные тропические дожди, было так приятно засыпать под убаюкивающий шум падающей воды. Я смастерил себе детекторный приемник, не имея никаких навыков радиолюбительства. Просто прочитал в каком-то журнале, купил кое-какие детали и собрал по самой примитивной схеме. Удивительней всего, что приемник работал, несмотря на то, что оставались «лишние» детали. Правда, брал он одну только станцию — радиомаяк американского военного аэродрома, который передавал джазовую музыку круглые сутки, без оста­новки. Я ложился спать и просыпался с наушниками.

В августе теплоходом «Ильич» из Шанхая отбыла на родину первая партия репатриантов. Провожали их торжественно и многие, в том числе я, завидовали «пер­вопроходцам». Все ждали весточек от своих знакомых в этой партии, но сообщения, когда они стали поступать, были очень скудными и невразумительными.

Когда мы с бабушкой ходили в Советское консульство для оформления документов, там было много интересных встреч.  При мне  одному  пожилому  и  внешне  благопристойному  мужчине на вопрос «Почему мне отказали?» консульский работник сначала помолчал, а потом жестко ответил: «Вам лучше остаться здесь. Вы сами знаете почему». Мужчина поник головой и ушел. Видимо за ним водились кровавые дела времен гражданской войны.

Следует признать, что в консульстве не делали секрета о тяжелой жизни в СССР. Нам говорили, что страна понесла огромные потери в войне, что мы едем «на черный хлеб», что требуются рабочие руки для восстановления народного хозяйства. Однако никто не говорил нам правду о том, насколько в действительности тяжела жизнь в СССР и не только по вопросу «черного хлеба».

Мать стала готовить меня к поездке. Были закуплены для меня десятки пар нижнего белья, рубашек, носков, обуви, несколько костюмов и свитеров, а также теплая шапка, сапоги и канадская дубленка. Расчет был на то, чтобы хватило лет на пять. Бабушка тоже собрала свои вещи, включая посуду и сервизы. Набралось шесть кованных железом сундуков.

В сентябре уехала вторая группа репатриантов и вместе с ней отец с семьей и родителями. В школу я не ходил, так как предполагалось, что мы отправимся в октябре. Это было время прощания с Шанхаем, с Олей и со своим детством. Здесь опять у меня провал в памяти. Я помню только последний вечер, 26 октября.  Вместо того чтобы провести его с матерью я гулял с друзьями допоздна. Мы долго сидели у подножия памятника Пушкину, который был установлен русской эмиграцией к 100-летию гибели поэта. Во время войны японцы сняли бронзовый бюст и пустили его на переплавку для военных нужд. После войны памятник восстановили и там всегда лежали свежие цветы. Я пытаюсь вспомнить кто был со мной кроме Оли и не могу, а ведь это был последний день моего детства. Видимо, моя устремленность в будущее блокировала все эмоциональные восприятия настоящего.

Наступило утро 27 октября 1947 года. Юрий Николаевич заказал две машины такси в соседнем с нами гараже Джонсона, а вещи отправили грузовиком. Воспоминания опять как вспышки. Вижу наши вещи на пристани и то как китайские таможенники за взятку пропускают все без досмотра. Еще помню как я тащил на себе лыжи, отчего все таращили на меня глаза. Откуда в тропическом Шанхае могли взяться лыжи? Дело в том, что мне их подарил отец: какой-то богатый путешественник забыл лыжи в гостинице, где работал отец. Вот так они попали ко мне.

Теплоход "Гоголь"

Я уже стою на палубе теплохода «Гоголь» и смотрю вниз на мать и Олю. Я спускаю вниз веревочку, и мать привязывает к ней связку банан (она знала, что я обожаю бананы), а Оля привязывает конверт с прощальным письмом. Она пишет, что любит меня и будет ждать нашей встрече на родине. Конверт сдобрен ее духами с каким-то очень терпким и стойким запахом, так что десятилетие спустя, взяв в руки сложенный в два раза конверт, я ощущал этот аромат, и он вызывал в памяти нежный образ той, с которой мне не суждено было более встретиться.

Теплоход отчаливает и едва отходит от пристани, как какой-то мужчина прыгает через борт в воду и плывет к берегу на виду у провожающих и провожаемых. По теплоходу проходит шумок: «Провокация». Так, вероятно, и было. Возвращение тысяч русских на родину очень не устраивало некоторые круги, и надо было как-то омрачить торжество, сбить по возможности поток репатриации. «Гоголь», водоизмещением в 10 тысяч тонн, взял на борт более тысячи человек со всем их багажом. Лишь в море мы узнали, что корабль перегружен и спасательных средств едва хватит на половину пассажиров.

Наконец теплоход вышел на фарватер реки Хуанпу и, набрав ход, пошел вниз по течению. Вместе с несколькими ребятами я стоял на корме рядом с красным флагом и смотрел как таял и растворялся в толпе силуэт матери, как в мутные воды реки погружается набережная Банд со своими высотными зданиями и шпилем Гранд Отеля. Что я чувствовал в тот момент? В горле стоял непроизвольный комок. Понимал ли я, что сам, своими руками в 15 лет, круто повернул весь ход своей жизни, что я взял на себя ответственность за свою судьбу, не имея об этом ни малейшего представления? Через 60 лет я все это понимаю, а тогда ...? Ведь мать с Ю.Н. планировали послать меня учиться в Бернский универ­ситет в Швейцарию. Мать спала и видела, что я стану врачом. Она надеялась, что, проучившись на медицинском факультете 7 лет, я получу швейцарский паспорт в довесок к швейцарскому диплому. Мой отъезд в СССР рушил все ее планы и надежды. Можно рассуждать на тему «а что было бы, если ...», но, как говорят, история не любит сослагательного наклонения.

Продолжение следует...

*  *  *

Крошка из Шанхая

Часть первая

Часть третья

В Шанхае. Кадр из телесериала "Исаев"

...Юлиан Семенов был автором целой серии романов и повестей об Исаеве-Штирлице. Самые известные из них были экранизированы. Эти фильмы снискали заслуженную любовь зрителей Советского Союза и современной России. Но поскольку полностью историю знаменитого разведчика можно проследить лишь прочитав весь цикл произведений писателя, то некоторые факты биографии этого литературного героя остались практически незамеченными. А между тем, мало кому известно, что Максим Максимович Исаев становится Максом Отто фон Штирлицем именно в Шанхае. Об этом – короткий  рассказ Ю. Семенова «Нежность», который давно уже просится на страницы нашего сайта.

Для того чтобы читателям стала более понятной фабула, ниже мы даем краткое описание того, что предшествовало  короткому эпизоду, из жизни советского разведчика, описанному в рассказе:

В 1920 году молодой подпольщик Всеволод Владимиров работает под именем ротмистра Максима Максимовича Исаева в пресс-службе колчаковского правительства. В мае 1921 года барон Унгерн, захватив власть в Монголии, пытается нанести удар по Советской России. Всеволод Владимиров под видом белогвардейского ротмистра проникает в штаб Унгерна и передает своему командованию военно-стратегические планы противника. В 1922 году Всеволод Владимиров по поручению руководства эвакуируется с белыми войсками из Владивостока в Японию, и оттуда переезжает в Харбин. В течение последующих 30 лет он постоянно находится на заграничной работе. Тем временем на Родине у него остаётся его единственная на всю жизнь любовь (Сашенька) и сын, родившийся в 1923 году. C 1924 по 1927 год Всеволод Владимиров живёт в Шанхае. В связи с усилением национал-социалистической немецкой рабочей партии и обострением опасности прихода Адольфа Гитлера к власти в Германии в 1927 году было решено направить Максима Максимовича Исаева с Дальнего Востока в Европу. Для этого была создана легенда о Максе Отто фон Штирлице, ограбленном в Шанхае немецком аристократе, ищущем защиты в немецком консульстве в Сиднее. В Австралии Штирлиц некоторое время проработал в отеле у немецкого хозяина, связанного с НСДАП, после чего был переведён в Нью-Йорк.

Ю. Семёнов «Нежность»

«Господи, зачем же она так несется?! Булыжник-то старый, положен плохо, нога подвернется», – испуганно думал Исаев, глядя на Сашеньку, которая бежала вдоль перрона Казанского вокзала. Он даже зажмурился, потому что представил себе, как она упадет, и это будет ужасно – нет ничего более оскорбительного, когда на улице падает красивая молодая женщина.

«Не надо бы ей так бежать, – снова подумал он, – все равно ведь я дома».

Так же испуганно бежала Роза по темной кантонской улице, а за нею гнались двое, а потом один из них бросил бутылку и угодил ей в шею, и она упала на асфальт, и Максим Максимович почувствовал, как у нее захолодела кожа на ладонях, – сначала кожа холодеет, потом немеет, а после, когда прихлынет кровь, рукам делается нестерпимо жарко.

– Сейчас! – крикнул Исаев Сашеньке. – Погоди ты, стой! Не беги так! Ты стой, Сашенька!

* * *

– Вам нужна девка. Хорошая девка. Вы каких любите? Худых или рубенсовских?

– Я в психотерапию не играю, доктор. Я не болен. Я все время хочу спать, но когда ложусь – сна не получается, устал. И девки не помогают.

– Убеждены?

– Убежден.

– Значит, не нашли пару. Вас что-то в них раздражало. Девка обязана быть гармоничной – тогда вы устанете: от гармонии устают больше всего…. Понаблюдайте за собой в музее: после третьего зала вам нестерпимо хочется спать, но чтобы не казаться нуворишем, вы пялите глаза на картины и подолгу читаете имена художников на металлических дощечках, чтобы хоть как-то спастись от зевоты. Разве нет?

– Я живопись люблю…

– Это как же вас понять? Вы – исключение? Вы не зеваете в музее?

– Не зеваю.

– Сие анормально. Все люди хотят спать в музеях. А вы еще говорите: «не псих». Все – в той или иной мере – клинические психи, только некоторые умеют притворяться.

«Надо продержаться еще неделю, – подумал Исаев, – через неделю я сяду на пароход и там сразу же усну, и кончится этот ужас. Только бы он дал мне сейчас что-нибудь посильней – иначе я сорвусь, ей-богу, сорвусь…»

– В английской аптеке мне сказали, что появился «препарат сна» – гарантия от бессонницы.

– Вы еще верите гарантиям? – доктор хохотнул и, приподняв веко левого глаза, перегарно задышал в лицо Исаеву. – Вниз глядите. На меня. Влево. А теперь направо.

* * *

…В Москве и пахнет-то иначе, липами пахнет цветущими, – понял Исаев. – Осенью тоже пахнет цветущими липами, если только выйти ранним утром из перелеска, когда поле кажется парчовым пологом, закрывающим небо, и рисовать это надо жестко и однозначно, никак не украшая и не стараясь сделать красивей…. Но отчего же на вокзале пахнет липами? Наверное, потому здесь пахнет цветущими липами, что дождь недавно прошел, и перрон черный, скользкий, набухший весенней влагой, – на таком перроне не стыдно упасть; по нему покатишься, как в детстве по декабрьской ледяной горке, и не будет в этом никакой беззащитности, и унижения никакого не будет, только все же лучше б Сашеньке не падать, и она, видно, поняла это: вон, смотрит на меня; идет все медленнее, и паровоз отфыркивается все медленней, и можно уж прыгать на перрон, хотя нет, не надо торопиться, вернее, торопиться-то надо, но только я слишком хорошо помню рассказ Куприна про инженера, который так торопился к своей семье, что попал под медленные колеса поезда в тот момент, когда остались две последние минуты – самые длинные и ненужные во всей дороге… Ох как же я люблю ее, господи! Только я люблю ее такой, какой она была тогда на пирсе – испуганной, моей, до последней капельки моей, и все в ней было открыто и принадлежало мне; и было понятно мне загодя – когда она опечалится, а когда рассмеется, а теперь прошло пять лет, и она все такая же, а может, совсем другая, потому что я другой, и как же нам будет вместе? Говорят, что расставания – проверка любви. Глупость. Какая, к черту, проверка любви! Это ж не контрразведка – это любовь. Здесь все определяет вера. Если хоть раз попробовать проверить любовь так, как мы научились перепроверять преданность, то случится предательство более страшное, чем случайная ночь с кем-то у нее или шальная баба у меня.

Ну, стой, поезд! Успокойся! Отдышись! Мы ж приехали. Стой.

* * *

Доктор разжал пальцы, и только теперь Исаев ощутил боль в веке.

– Препарат сна, – сказал доктор, закуривая длинную «гавану», – делает в Кантоне Израиль Михайлович Рудник. А поскольку наша с вами государственность – и бывшая и нынешняя – во всем цивилизованном мире вызывает хроническое недоверие, – Рудник свое изобретение упаковывает в английские коробочки: их ему здесь, в Шанхае, напечатали, – и берут нарасхват, верят. А самое изумительное, то, что люди Иоффе из генконсульства закупили большую партию «английского» препарата – в Кремле, видимо, тоже кое-кому не спится.

«Здесь бы я заснул, – подумал Исаев. – В кабинете врача, если только у тебя нет рака, ощущаешь спокойствие бессмертия. Иллюзии – самые надежные гаранты человеческого благополучия. Поэтому-то и кинематограф называли иллюзионом. Делай себе фильмы про счастье – так нет же, все про горе снимают, все про страдания».

– Мед любите? – спросил доктор, усаживаясь за стол. – Липовый, белый?

– Дурак не любит, – ответил Исаев. – Только я прагматик, доктор, я не верю в лечение медом, травой и прогулками. Я верю в пилюли.

– Милостивый государь, настоящий врачеватель подобен портовой шлюхе – поскольку вы мне платите деньги, я готов выполнить любое ваше пожелание. Хотите пилюли? Пожалуйста. Устроим в два мига. Но если спать хотите – мед, прогулки и травы.

– Валериановый корень, пустырник и немного шалфея?

Доктор посмотрел на Исаева поверх очков. Когда он смотрел через очки, глаза его казались очень большими, словно у беременной женщины, и такими же настороженными.

«Медицина будет бессильной до тех пор, пока человечество не изживет в себе ложь, – подумал Исаев. – Я ведь лгу ему. Точнее говоря, я не открываю ему правды. Если бы я сказал ему, что не могу спать, потому что жду возвращения домой, и что там, среди своих, мне не нужно будет никаких лекарств, и что бессонница началась месяц назад, из-за того, что Вальтер сказал о предстоящем отъезде (нельзя говорить человеку о счастье, если не можешь его дать сразу), тогда бы он знал, в чем причина бессонницы».

* * *

– Здравствуй, нежная моя…

– Господи, Максимушка, Максим Максимыч… Максим…

– Здравствуй, Сашенька. Ну, как ты?

«Что же я говорю-то?! Стертые слова какие, стертые, словно гривенники! Разве такие слова я говорил ей все эти годы, когда она являлась мне? Отчего мы так стыдимся выражать самих себя? Неужели человек искренен лишь когда говорит себе одному, тайно и беззвучно?!»

– Как странно спросил: «как ты?». Почему ты меня спросил так, Максим?

– Мне всегда казалось, что глаза у тебя серые, а сейчас я вижу, какие они синие.

– Ты отчего не целуешь меня?

Какие же мягкие и нежные у нее губы… Наверное, только у тех женщин, которые любят, бывают такие губы – безвольные, старающиеся молчать, но они не могут молчать, и говорить они тоже не могут, поэтому они подрагивают все время, и тебе страшно, что они скажут то, что ты так боялся услышать, поэтому ты целуй их, Максим, целуй эти сухие, мягкие губы, и не смотри ты ей в лицо, и не старайся понять, отчего она закрывает глаза и почему слезы у нее на щеках, – может, горе с ними уходит? А кто виноват в ее горе? Ты? Ты. Кто же еще? Ты ведь оставил ее на эти долгие пять лет, ты ведь не мог найти ее, как ни искал, ты ведь ни разу не написал ей ни слова – кто ж еще виноват в ее горе? «Ее» горе… Наше горе и еще точнее – мое горе. Потому что я могу простить, но забыть я никогда не смогу…

* * *

– Сифилисом не болели? – спросил доктор. – Тогда ртутью головушку успокоим…. В сыпняке ведь многие бытовичок подхватили и не знают об этом. Давеча вскрытие было занятное, полковника Розенкранца потрошили…. Думали, удар – пил много, а в головушке-то у него гумма, третья степень, а дочери на выданье. Вот вам задачка на сообразительность: где граница между нравственностью и долгом? Мы обязаны поступить безнравственно, вызвать девиц для обследования. Китайцы и англичане настаивают: Шанхай, говорят, самый чистый порт в Китае. Розенкранц, перед тем как почить в бозе, три недели глаз не смыкал, уснуть не мог – криком исходил. Думал, что синдром похмелья у него, и давление поднялось. Ан, нет…. Так что я не зря про люэсочек.

– Сколько я вам обязан, доктор?

– Двадцать пять долларов. Детишкам, знаете ли, на молочишко, да и овес ноне подорожал. Год назад я брал пятнадцать, а сейчас собираю зелененькие – в Австралию подаюсь, там и желтого цвета поменьше, и наших зверенышей почти никого, да и врачей негусто…. Значит, пилюльки какие будем пользовать? Англо-кантонские? Израилево-Михайловские? Или медок с водой на ночь и прогулка до пота между лопаточками?

– Пилюли давайте.

* * *

…Цок-цок, цок-цок, цок-цок… Перестук копыт, словно музыка. Чубчик у извозчика подвитой, ржаной цветом.

– Сейчас он петь станет, – шепнула Сашенька, – когда я сюда ехала, – он так пел прелестно.

– «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке»?

– Нет. «Зачем сидишь до полуночи у растворенного окна…»

– «Зачем сидишь, зачем тоскуешь, кого, красавица, ты ждешь?» Ни одного прохожего на улицах.

– Что ты, Максимушка, вон люди! Видишь, сколько их?!

– Никого я не вижу, и не слышу я ничего…

– А цок-цок, цок-цок слышишь?

– Дай руку мне твою. Нет, ладонь дай. Она у тебя еще мягче стала…. Я ладони очень люблю твои. Я, знаешь, ночью просыпался и чувствовал твои ладони на спине, и глаза боялся открыть, хотя знал, что нет тебя рядом…. Это страшно было – то я папу видел рядом, живого, веселого, а то вдруг ты меня обнимала, и я чувствовал, какие у тебя линии на ладонях и какие пальцы у тебя – нежные, длинные, с мягкими подушечками, сухие и горячие… А ты меня во сне чувствовала?

Цок-цок, цок-цок…

– А еще, знаешь, что он пел, Максимушка? Он еще пел «Летят утки, летят утки и два гуся…».

– Ты почему не отвечаешь мне, Сашенька?

– Я и не знаю, что ответить, милый ты мой…

* * *

– Сами-то из Петербурга? Или столичная фитюля? – поинтересовался доктор Петров, пряча деньги в зеленый потрепанный бумажник.

– Прибалт.

– Латыш?

– Почти…

– А по-русски сугубо чисто изъясняетесь.

– Кровь мешаная.

– Счастливый человек. Хоть какая-никакая, а родина. Что в Ревель не подаетесь?

– Климат не подходит, – ответил Исаев, пряча в карман рецепт.

– Дождит?

– Да. Промозгло, и погода на дню пять раз меняется.

– Пусть бы в Питере погода сто раз на дню менялась, – вздохнул доктор, – помани мизинцем, бросился б, закрыв глаза бросился бы.

– Сейчас начали пускать.

– Я изверился. Сначала «режьте буржуя», потом «учитесь у буржуя», то продразверстка, то «обогащайтесь»… Я детей вообще-то боюсь, милостивый мой государь, – шумливы, жестоки и себялюбивы, а коли дети правят державой? Вот когда они законы в бронзе отольют, когда научатся гарантии выполнять, когда европейцами сделаются…. А возможно это лишь в третьем колене: пока-то кухаркин сын университет кончит…. Кухаркин внук править станет державой – в это верю: эмоций поубавится, прогресс отдрессирует. Мой тесть-покойник, знаете ли, британец по паспорту, хотя россиянин – нос картошкой и блины на масленую руками трескал, – так ведь чуть не из пушек палили, когда в Питер приезжал. Любим мы чужеземца, почтительны к иностранцу…. В Австралии паспорт, гляди, получу, фамилию Петров сменю на Педерсон – тогда вернусь, на белом коне въеду. «Прими, подай, пшел вон» – простят: иностранцу у нас все прощают…

На улице Исаев ощутил тошноту, и перед глазами встали два больших зеленых круга: они были радужные, зыбкие, словно круги луны во время рождественских морозов в безлесной России. «Такая была луна, когда мы ехали с отцом из Орска в Оренбург, – вспомнил Исаев, – он держал меня на коленях и думал, что я спал, но продолжал мурлыкать колыбельную: „Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни, птицы уснули в саду, рыбки уснули в пруду, спи…“ Потом он мурлыкал мелодию, потому что плохо запоминал стихи, и снова начинал шептать про уснувших в саду птиц…. Если бы он был жив, я, наверное, смог бы сейчас уснуть. Я бы заставил себя услыхать его голос, и я бы знал, что есть на свете человек, который меня ждет. Я бы так не сходил с ума – от ожидания, веры, неверия, надежды и безысходности».

Аптекарь, повертев рецепт доктора Петрова, вздохнул:

– Отдаю вам последнюю упаковку, сэр. – Старый китаец говорил на оксфордском английском, и он показался Максиму Максимовичу каким-то зыбким, словно бы радужным, вроде тех кругов, что стояли в глазах, нереальным и смешным. – Восхитительный препарат, некий сплав тибетской медицины, рожденной пониманием великой тайны трав, и современной европейской фармакологии.

– Где вы так выучили английский?

– Я тридцать лет работал слугой в доме доктора Вудса.

– А сколько вам сейчас?

– Я еще сравнительно молод, – улыбнулся аптекарь, – мне всего восемьдесят три, для китайца – это возраст «Начинающейся Мудрости».

– А сколько бы вы дали мне? – спросил Исаев, бросив в рот пилюлю из упаковки препарата сна.

– Мне это трудно сделать, – ответил аптекарь. – Все европейцы кажутся мне удивительно похожими друг на друга…. Просто-таки одно лицо… Лет сорок пять?

– Спасибо, – ответил Исаев и проглотил еще одну пилюлю. – Вы ошиблись на семнадцать лет.

– Неужели вам шестьдесят три?

– Мне двадцать восемь.

* * *

– Твое окно на пятом этаже, с синими занавесками?

– Ты как это определил, Максимушка?

– Определил вот…

– Тебе писал кто об этом?

– Никто не писал. Но ведь такие занавески ты во Владивостоке сшила, когда я из Гнилого Угла переехал на Полтавскую, – синие в белый горошек и со сборочками по бокам.

– «Со сборочками». С оборочками… Я никогда от тебя раньше этого слова не слыхала, и сама стыдилась вслух произносить при тебе.

– Почему, Сашенька?

– Не знаю. Мы ведь каждый друг друга себе придумываем, чего-то в этом своем придуманном знаем, чего-то не знаем, и постепенно того, изначального, которого полюбили, начинаем забывать и возвращаемся в себя, на круги своя. Наверное, мужчину, которого любишь, надо всегда немножко бояться: как бы он не ушел, как бы в другую не влюбился, а женщины глупые, они сразу замуровать несвободою его хотят, а потом устают от спокойствия, словно победители в цирковых поединках.

– Лестница какая темная.

– Мальчишки лампочки вывинчивают.

– Ты почему так тихо говоришь?

– Боюсь тебя.

* * *

– Пива, пожалуйста. Белого. Холодного. Самого холодного.

Владелец этого маленького немецкого бара приносил пиво Исаеву сам – он всегда садился к нему за столик, и они говорили о Германии: Карл Ниче был родом из Мюнхена, а там Максим Максимович прожил с отцом пять лет.

– В такую жару лучше пить чуть подогретое пиво, майн либер Макс. Вы можете простудить горло, если в такую жару станете пить ледяное пиво. Что вы такой синий? Хвораете?

– Здоров, как бык, Карл. Немного устал.

Два мальчика сели возле лестницы, которая вела в полуподвал, и крикнули – словно чтецы эстрадных куплетов – на два голоса:

– Кельнер, пива!

– Русские, – сказал Карл шепотом, – сейчас потребуют водки и черных сухарей…. Даже худенькие, даже молодые и воспитанные русские – все равно свиньи. Сейчас я вернусь, если позволите…

Он поднялся из-за стола и крикнул в подвал, опершись на перила лестницы:

– Два пива, поживей!

«Интересно, эти мальчики меня подхватили в аптеке или они ждали, когда я выйду от доктора? – подумал Исаев. – Наверное, они все-таки меня ждали возле дома врача. Но я не видел, как они вели меня. Плохо дело-то, а? Совсем плохо…»

* * *

Она думает, что я сплю, – понял Исаев. – Господи, неужели я и ее обманываю этим моим ровным дыханием и тем, как я опустил руку с кровати и вытянул шею… Я вижу себя со стороны – даже когда сплю. Вот ужас-то. И если я сейчас скажу ей, что я чувствую, как она сидит рядом со мной и смотрит на мое лицо, и как у нее пульсирует синяя жилка возле ключицы, и как она держит левую руку, прикрывая грудь, и сколько боли в ее глазах, я стану последним негодяем, потому что она может решить, что я смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. А может, я смотрю на нее сквозь полуприкрытые веки? Нет. Глаза мои закрыты, просто я вижу ее, потому что я приучен чувствовать все то, что рядом. Я думал, что это было со мной только там, за кордоном, я думал, что дома это уйдет, и я снова стану обычным человеком, как все, и не будет этой постоянной напряженности внутри, но, видимо, это невозможно, и я навсегда останусь таким, который верит только себе и еще двум связникам – Розе и Вальтеру, и больше никому. Мне надо обмануть ее, надо как-то неудобно повернуться и открыть глаза, но не сразу – чтобы не испугать ее, а постепенно: сначала потянуться, потом что-то забормотать, а уже после – рывком – сесть на кровати и тогда лишь открыть глаза. Она за эти мгновения успеет натянуть на себя простыню, она обязательно натянет простыню и вытрет глаза – она же плачет.

* * *

Последнее время Исаев жил в отеле на набережной, и все окна его номера выходили на порт, и он подолгу сидел на подоконнике, разглядывая суда из России. Сначала он приходил в порт и стоял возле пирса, где швартовались советские корабли. Но после того как он заметил рядом с собой двух мальчиков из «Союза освобождения», которые начинали разглядывать моряков тогда, когда Исаев оборачивался к ним, он в порт ходить перестал. «Береженого кое-кто бережет», – говорил ему охотник Тимоха, опасаясь всуе поминать имя господне, ибо красные в этом деле – «чугун чугунами, да еще смех подымают».

Впрочем, несмотря на то что мальчишки из белой контрразведки стали последнее время за ним топать, Исаев несколько раз передавал Дзержинскому, что шанхайская эмиграция, не говоря уже о дайренской, перестала быть реальной силой, а игрушки в заговоры, проверки и долгосрочные планирования были лишь средством хоть где-либо достать денег для прокормления семей. Кто пооборотистей – ушел в торговлю, кто побогаче – уехал в Штаты; в политике, в «движении освобождения», остались люди несчастные, обреченные, недалекие, надеявшиеся на чудо: взрыв изнутри, война на Западе, интервенция с Востока. Эмигранты – из политиков – собирали по крохам деньги, отправляли эмиссаров то в Токио, то в Париж, но отовсюду их гнали: Москва предлагала концессии, а это реальный, отнюдь не химерический выигрыш. На эмиграцию теперь смотрели как на надоевших бедных родственников: и взашей не прогонишь, но и денег давать нельзя – избалуются вконец.

Однако Дзержинский крепко Исаева разнес: смотреть надо дальше, отвечал он, и шире. Ситуация сейчас действительно такова, что эмиграция сугубо невыгодна для правительств Европы и разобщена внутренне. Однако, если в мире появится организованная, целенаправленная экстремистская сила, эмиграция найдет в ее лице самую широкую поддержку. Контакты Савинкова позволяют назвать такой силой фашистов Муссолини и следующих за ним национальных социалистов Гитлера.

* * *

 – Свет включить, Максимушка?

– Так ведь светло.

– Да? А мне кажется – ночь сейчас.

– Иди ко мне, Сашенька…

– Чаю выпьешь?

– Ты ко мне иди…

– Я воды на керосинке нагрела. Хочешь помыться с дороги?

– Я хочу, чтобы ты подошла ко мне, Сашенька.

«Прямо разрывает сердце – как она смотрит на меня. И руки на груди сложила, будто молится. Девочка, любовь моя, как же мне все эти годы было страшно за тебя…. Ну, не смотри ты на меня так, не надо. Я ведь молчу. И никогда ничего не спрошу. И ты не спрашивай меня – не надо нам унижать друг друга неправдой, не надо».

* * *

После смерти Дзержинского Исаеву показалось, что о нем забыли. Он послал на Лубянку восемь шифрованных писем с просьбой разрешить ему приехать в Москву: сдавали нервы. Ответа не было. И лишь месяц назад Вальтер передал ему приказ поселиться в этом отеле и ждать получения новых документов для отъезда из Китая, и он весь этот месяц не спит – только ходит по городу, ходит до головокружения и тошноты; присядет на скамейку в парке, закроет глаза, обвалится в тяжелое, десятиминутное забытье, и – словно бы кто ударяет в темечко – «Не смей спать! Открой глаза! Осталось потерпеть неделю. Не спи!»

Исаев сидел на подоконнике, смотрел, как в город приходят сумерки, и ждал, когда же ему захочется спать, но чем ближе был день отъезда, тем страшнее ему было возвращаться в номер, потому что пять лет, проведенные в Шанхае, Кантоне и Токио, сейчас мстили ему внутренним холодом, постоянным чувством озноба и страхом: так у него было в детстве, когда они с отцом собирались в Гренобль и он ждал этой поездки весь год, как праздника, и все время думал: «А вдруг сорвется?» Он постоянно ждал, когда же ему захочется лечь на кровать, вытянуться с хрустом, закинуть руки за голову, увидеть Сашенькино лицо – близко-близко, и уснуть после, и проснуться завтра, когда до отъезда останется всего пять дней.

* * *

– Боже, как же я люблю тебя, Максим, я, наверное, только сейчас поняла, как я тебя люблю…

– Почему только сейчас?

– Ждут – воображаемого, любят – свое.

– Не наоборот?

– Может, и наоборот. Нам сейчас говорить не надо, любимый. Мы с тобой вздор какой-то говорим друг другу, будто в мурашки играем. Дай я тебе галстук развяжу. Нагнись.

«А раньше-то она галстук развязывать не умела», – ожгло Исаева, и он взял ее ледяные пальцы в свои руки и сжал их.

* * *

В дверь здесь стучали мягко и осторожно, но – внезапно, потому что коридор был застлан толстым ковром, который скрадывал шаги, и этот мягкий стук в дверь показался грохотом, и Максим Максимович, переложив пистолет в карман пиджака, сказал:

Да, пожалуйста, войдите.

Вальтер был в белом чесучовом костюме, заляпанном фиолетовыми винными пятнами.

– Вот, – сказал он, протягивая конверт, – здесь все для тебя. – Его грохочущий баварский был сегодня каким-то особенно резким.

В конверте лежал немецкий паспорт на имя Макса Отто Штирлица и билет первого класса в Сидней.

Вальтер закрыл глаза и начал говорить – он легко запоминал шифровки после того, как записывал их дважды на листочке бумаги:

– «Товарищ Владимиров. Я понимаю всю меру ваших трудностей, но ситуация сейчас такова, что мы не вправе откладывать на завтра то, что можем сделать сегодня. Документация, которую мы передаем на „Штирлица“, абсолютно надежна и дает вам возможность по прошествии двух-трех лет внедриться в ряды национальных социалистов Гитлера, опубликовавшего только что свою программу действия в „Майн кампф“. В Гонконге, в отеле „Лондон“ вас найдут в номере 96, забронированном на имя Штирлица, наши люди, которые передадут фотографии, семейные альбомы и письма к вам Штирлица-старшего. Работа по легендировке займет десять дней. Менжинский».

– Знаешь что, – сказал Исаев, – ты сейчас уходи. Ты уходи, Вальтер, потому что я очень хочу спать. Я вдруг так захотел спать…

Вальтер увидел коробочку препарата сна, усмехнулся.

– Психотерапия – великая вещь, – заметил он. – Рудник делает этот препарат из аспирина и валерьянки – полная туфта.

– Наверное, – согласился Исаев. – Только я захотел спать не из-за Рудника и его препарата. Все вернулось на круги своя, и я даже рад этому, потому что человек, освобожденный после каторги, страшится свободы.

* * *

– Ты должен уснуть, Максим.

– Я не усну.

– Пожалуйста, усни, любимый.

– Я не смогу, мне и не хочется спать вовсе.

– Я очень прошу тебя, усни…. Когда ты проснешься, будет ночь, и снова пройдут эти пять лет, и будет так, словно мы и не расставались с тобой.

– Чем в зимовье у Тимохи пахло?

– Медом и паклей.

– А еще чем?

– Не помню.

– Снегом. Мартовским снегом.

– Пожалуйста, ну, пожалуйста, усни, Максимушка.

– Мне очень не хочется обманывать тебя.

– Повернись на бок, я стану гладить тебя, и ты уснешь.

– Ты всегда меня любила?

– Да.

– Всегда-всегда?

– Да.

– И…

– Да. Да. Да. Спи.

– Почему ты так жестоко мне сказала сейчас?

– Потому что ты так спросил.

– Ничего не нужно спрашивать?

– Ничего. Спи, любимый мой, я тебя очень прошу, спи… Ведь все прошло, и ты дома… Спи….

* * *

– Из Берлина легче вернуться домой, чем отсюда, – сказал Вальтер

– Да. Ты прав. Я все понимаю. Только ты иди сейчас. Я лягу и буду спать. Я сейчас, словно пес, который устал лаять на кость. И я не очень-то соображаю, что говорю. Я могу сейчас не то сказать, и ты обидишься. Ты иди, да? Иди…

Он вернулся домой в июне сорок шестого, через девятнадцать лет, семь месяцев и пять дней после этой встречи с Вальтером в Шанхае, на двенадцатом этаже отеля «Куин Мэри».

Стенограмма (часть 1)

Михаил Дроздов: Дорогие друзья, сегодня Русский клуб проводит творческий вечер Юрия Михайловича Кублановского. Подобного рода встречи мы организуем не в первый раз. В гостях у нас были многие известные российские прозаики и поэты. С русскими шанхайцами в свое время встречались Юрий Поляков, Леонид Бородин, Валерий Ганичев, Владимир Бондаренко и многие другие. Я надеюсь, что наш вечер пройдет в непринужденном ключе. Юрий Михайлович, конечно,  сам подробно расскажет о себе. Что касается меня, то могу сказать, что имя нашего гостя  постоянно попадалось мне на протяжении последних 25-30 лет моей жизни. В 1980-х годах через глушилки, доносился его голос, когда он выступал на «Радио Свобода». И затем, вдруг, неожиданная новость – Кублановский, в числе немногих литераторов, возвращается в Россию. Случилось это в 1990 году. Это был достаточно нетривиальный для того времени поступок, о котором, может быть, Юрий Михайлович расскажет нам сегодня. Хочу напомнить, что в те годы из России массово уезжали, а не возвращались в нее. Последние же двадцать лет жизни Кублановского связаны с Россией, хотя Париж, в ней тоже присутствует. Кстати, к нам в Шанхай, Юрий Михайлович прилетел именно из Парижа. Нам всем было бы интересно узнать какие причины привели вас, Юрий Михайлович, в Китай.

Юрий Кублановский: Я хочу всех вас поблагодарить за то, что вы пришли на это мое полуимпровизированное выступление. В Шанхае, я оказался по случаю. Сейчас здесь проходит международное собрание ИКОМ – это музейная международная организация. Моя супруга – член ИКОМа, правнучка русского художника Поленова. Можно сказать, она меня неожиданно сюда и привезла. Никогда я не был в Китае, судьба в ваши края меня пока не заносила. И вообще странно как-то все сложилось: сентябрь я провел на Сахалине, во Владивостоке, то есть на Дальнем Востоке, а вот теперь Китай и Шанхай.

Несколько слов о себе. Я родился в 1947 году в Рыбинске, на верхней Волге, в семье преподавательницы русской литературы и актера Рыбинского театра. Был советским школьником. Сначала очень пламенно занимался рисованием, но где-то с 14-15 лет почувствовал, как говорится, вдохновение – начал писать стихи. Это были бурные времена первой половины 1960-х годов. Тогда, старшее поколение, может быть, помнит, Никита Хрущев, настропаленный сталинистами, выступил против молодых либеральных авторов, появившихся именно в это время. Это был, так сказать, разгром новой литературы, свободомыслия, и все это я в провинции очень остро переживал. И когда мне даже еще не исполнилось 15 лет, решил (а я был пацан горячий) просто бежать в Москву (благо билет стоил всего 2 рубля 50 коп.), чтобы поддержать любимых мною литераторов — Илью Эренбурга и Андрея Вознесенского. Приехал на Савеловский вокзал в Москве, пошел в Мосгорсправку, взял адрес Андрея Вознесенского, как сейчас помню: Нижняя Красносельская, дом 45, кв. 45. Расспросил москвичей, как туда доехать, добрался, позвонил в дверь, трепеща, и, как это ни поразительно, дверь мне открыл сам Андрей Андреевич Вознесенский. В синем а-ля «хэмингуэевском» свитере с высоким воротником. Прекрасно помню эту нашу первую встречу. Конечно, он был изумлён: провинциальный пацан приехал его поддержать, возмущенный, что Хрущев материл поэта с трибуны. 

Вышел от Вознесенского, так же точно в Мосгорсправке взял адрес Ильи Эренбурга и поехал к нему на улицу Горького. Открыла его секретарша – Наталья Столярова, человек с очень интересной судьбой, подруга Ариадны Эфрон и Анастасии Цветаевой. Илья Эренбург тоже меня принял. Он тогда меня спросил, также тронутый этим моим посещением (я был в ушанке, в валенках с галошами): «А какие писатели Запада вам нравятся, молодой человек?» Я тут же сказал: «Я люблю трех писателей: Натали Саррот, Мишеля Бютора и Алена Роб-Грийе». У Эренбурга просто вывалилась трубка из рук: «А откуда вы их знаете?» А тогда выходил журнал «Иностранная литература», я его постоянно штудировал. Они как раз печатались в нем, как представители французской новой волны. 

Я вернулся в Рыбинск. И Эренбург, и Вознесенский писали мне туда письма к изумлению моей матери, которая была уверена, что все, что я говорю – какие-то мои сумасшедшие фантазии. Она считала, что меня повело не туда и ждала одного — когда меня заберут в армию. Все время говорила, что обязательно надо, чтобы меня забрали во флот, потому что трех лет службы (тогда служили 3 года) мало, надо было отслужить четыре года, чтобы стать настоящим человеком. Тем не менее, в 17 лет я решил поступать на искусствоведческое отделение МГУ, что было с моей стороны полной наглостью, поскольку после седьмого класса мать отдала меня на завод. Я оканчивал вечернюю школу и собирался поступать на искусствознание. Это был такой придаток истфака МГУ, куда поступала только столичная элита: сын Александра Фадеева и прочие номенклатурные детишки. Конкурс там был 26 человек на место, экзамены надо было сдавать на все пятерки. Был экзамен по искусству. Такой предмет в советских школах не проходили, но, видно, Господь протянул мне тогда руку. Как это ни удивительно, я сдал экзамены на все пятерки, поступил на искусствоведческое отделение МГУ и уехал из затхлого Рыбинска в столицу. 

В Москве познакомился с молодыми стихотворцами. Это было первое литературное сообщество, наверное, с революционных лет, которое было организовано по собственному почину: ни у кого мы не спрашивали на это дело никакого разрешения. Стали выступать по московским библиотекам, где-то через полгода привлекли, конечно, внимание Госбезопасности. В общем, в лагеря мы не загремели, но мне пришлось перевестись на вечернее, а кого-то и вообще из университета прогнали. Это была хорошая социальная закалка. Уже тогда я решил, что никогда в советской литературе участвовать не стану. Не стану обивать пороги советских журналов, не стану идти на цензурные уступки и вообще не хочу вариться в одном котле с советскими литераторами. Я к этому времени уже чувствовал себя христианином, у меня сложилось свое мировоззрение, никак не соответствующее официальной советской идеологии. 

Много лет я писал «в стол». Просто «в стол», или в так называемый самиздат. То есть накапливалось, допустим, 30-40 стихотворений, я печатал их на машинке, закладывая копирку. Первые три экземпляра, вторые, третьи... В годы Пражской оттепели мне один корреспондент из Праги привез машинку, которой эти листы можно было скреплять, такой дырокол... Я делал красивые обложечки, эти 40 стихотворений таким образом скреплял и распространял среди своих знакомых. Допустим, в пределах 30-40 экземпляров. Сейчас все это уже, конечно, невероятная редкость, и многие из этих брошюрок находятся в литературном музее, как и другие раритеты «Самиздата». 

Ко второй половине 1970-х годов уже набралось такое количество стихов, что я просто понял, что ну надо, надо увидеть отчуждение, что называется, творческого продукта. Понимаете, посмотреть на то, что сделано, можно только увидев текст типографский. Как это можно было сделать? Только переправив свои стихи за границу. Воспользовавшись достаточно случайными диссидентскими связями, я большую сборку своих стихов, казавшихся мне наиболее значительными, переслал в Нью-Йорк Иосифу Бродскому, с которым был шапочно знаком еще по России. И, конечно, был чрезвычайно обрадован, когда в скором времени он по «Голосу Америки» сказал, что готовит мое «Избранное», и вскоре в издательстве «Ардис» будет выпущена моя книга. 

К этому времени я уже не работал искусствоведом, поскольку после высылки из России Александра Исаевича Солженицина выступил в его защиту с открытым письмом, которое было опубликовано на Западе и передано по «Голосам». Работал сторожем, дворником, истопником. Сначала в каких-то офисах московских, а потом в храмах Москвы и Подмосковья. То есть я уже был достаточно люмпенизированный человек, находящийся в свободном плавании, насколько это было в Советском Союзе возможно. 

Когда вышел мой первый Нью-Йоркский сборник, я получил на квартире у Беллы Ахмадулиной сигнальные экземпляры. Скорее всего, там стояла прослушка, потому что уже на другой день после того, как я принес их к себе домой, ко мне нагрянули с многочасовым обыском. Книги эти отобрали, и в те же недели передо мной была поставлена дилемма: или мне грозит лагерь за антисовестскую деятельность, или я могу уехать в эмиграцию. Как сказал майор КГБ Кулагин, который меня курировал: «Никто из вас второго Гумилева делать не собирается». Так в октябре 1982 года я оказался сначала в Вене, потом в Париже, стал работать в парижской газете «Русская мысль», потом перешел на радиостанцию «Свобода», где  вел свою программу «Вера и слово» о духовных мотивах русской литературы. 

Когда я был еще в Вене, Солженицын прислал мне письмо, в котором написал: «Вы оказались в эмиграции не по своей воле, но не отчаивайтесь, через восемь лет вернетесь в Россию». Прямо указал даже точную дату. Вот что было поразительно... Это было вдвойне поразительно, потому что буквально через 2 недели после моего отъезда умер Брежнев, пришел к власти Андропов. Никто еще не знал, что Андропов болен, все думали, что это серьезное правление, серьезный режим на многие годы. И вдруг: «Через восемь лет вернетесь...». 

Но действительно, ход истории убыстрился невероятно. Как мы знаем, началась, что называется в черном юморе, «гонка на лафетах»: ушли Андропов и Черненко, к власти пришел Горбачев. В общем, уже примерно с 1987 года мои стихи стали печатать в России все основные журналы. То есть я потерял статус политического эмигранта, а становиться эмигрантом экономическим я мог бы, если бы был, допустим, программистом, технократом каким-то или просто обывателем. Но поскольку я все-таки поэт, и связан очень сильно со словом, с российским социумом и чувствовал свою связь с читателем, я понял, что пора, надо собираться в Россию. Вот почему в 1990 году я вернулся и 12 лет после этого вообще на Запад не выезжал ни разу. Вот только 3 года назад поехал во Францию, где все это время и работал. 

Вернувшись, в середине 90-х стал заведующим отделом публицистики в журнале «Новый мир». Меня пригласил туда тогдашний главный редактор журнала Сергей Залыгин. А последние годы – заведующим отделом поэзии. То есть вся моя деятельность в России была связана с журналом «Новый мир», ну и с выпуском сборников своих стихов. 

В 2002 году я получил Литературную премию Александра Солженицына. Наша дружба с ним началась, когда я еще был в эмиграции. Он пригласил меня к себе в Вермонт. Я гостил у него неделю в Америке. Потом мы встретились в Москве, и затем время от времени встречались. Это была литературная и человеческая дружба, встречи единомышленников, во многом определившие мой путь. 

Вот, кратко, о себе. Сейчас я прочту несколько стихотворений. Обе книжки, которые я привез с собой, вышли в этом году. Одна вышла в московском издательстве. Она целиком состоит из новых стихотворений, написанных за последние 4-5 лет. Другая книжка вышла на моей малой родине, в Рыбинске. Она, так или иначе, связана со стихами волжскими. 

Очень трудно, конечно, слушать новые стихи, особенно слушать впервые. Я сам это знаю. Вот, что важно: когда слушаешь поэта, тем более поэта недостаточно тебе известного, не стоит вдумываться в смысл читаемого: не угонишься за смыслом. Когда Бродский читал стихи, он как будто раскачивал рукой колокол, и с какого-то момента ты слышал просто звук этого колокола, все нарастающий, нарастающий мощный поэтический благовест. Только потом, когда читаешь стихотворение с листа и при этом вспоминаешь голос поэта, происходит наложение одного на другое, и возникает проникновение в стихотворение. Проникнуть в стихотворение, полностью зажить им довольно трудно, особенно в наше технотронное время с его ритмами, ведь это требует отпределенных усилий. Перед тем, как ты получишь от стихотворения наслаждение, надо прочитать его несколько раз. Оно постепенно открывается, слой за слоем. Надо войти, так сказать, тонкой иглой в это стихотворение, как в яйцо, и делать вытяжку. Но зато, если ты пойдешь на этот труд, на это усилие, то будешь впоследствии вознагражден, потому что настоящее стихотворение закаляет душу, становится спутником твоим в жизни. Если ты любишь поэзию, хорошо ее знаешь, ты уже никогда не будешь несчастен. Я в этом глубоко убежден. 

Чтение стихотворений. 

Михаил Дроздов:  Удивительно слушать, чтение поэтом  своих стихотворений. Открываются совершенно новые интонации, которые ты можешь пропустить, читая стихи глазами. 

Вы, Юрий Михайлович, участвовали в 2008 году в интересном проекте, который шел на телеканале «Россия». Он назывался «Имя России». Вы представляли в этом проекте Пушкина. Что для вас Пушкин и почему руководители этого проекта именно вас попросили представлять «солнце нашей поэзии»? 

Юрий Кублановский: Почему выбор пал на меня? Этот вопрос нужно задавать им. Они и сами потом были не рады, поскольку кое-кто из моих коллег составил и направил в администрацию президента возмущенное письмо с вопросом, почему именно я представляю Пушкина. Очевидно, это те, кому хотелось сидеть в моем кресле, ведь там был представлен политический истэблишмент России. Кто-то считал, что он больше бы подошел к этой роли. Мое присутствие раздражало, например, и Никиту Михалкова, который не то чтобы ставил Столыпина, которого представлял, выше Пушкина, а просто считал и был убежден, что не может же он проиграть. «Несколько лет назад – рассказывал он тогда – меня пригласили на радио прочитать «Поединок», я начал читать и не смог. Заплакал... заплакал просто». И продолжал, оглядев всех нас: «Ну и что? Разве можно представить Пушкина, выступающего на съезде кинематографистов…» Так что против меня было много всяких течений и против Пушкина тоже. А Пушкин для меня, как и для многих и многих русских людей до сих пор остается вечным спутником жизни. Где-то в 22-23-24 года, после того как я более-менее познакомился с поэтами Серебряного века, я все-таки решил вернуться к истокам, стал читать сначала Державина, а потом уже всерьез и Пушкина. С тех пор, конечно, каждый месяц я открываю его томик. С Пушкиным происходит то же, что и со всей русской литературой. Еще в 1917 году Ходасевич и Блок выражали опасения, что Пушкин уже не будет понят новыми поколениями, что именем Пушкина мы будем «перекликаться в надвигающемся мраке», как писал Ходасевич в своем эссе «Колеблемый треножник» о Пушкине. Но мне кажется, что еще за последние двадцать лет мы отдалились от Пушкина больше, чем за предыдущие семьдесят советских. Столько всего за это время навалилось на нас! Никто не мог и предполагать 20-30 лет назад, что сама книга, как таковая, начнет вымываться из человечества, а вместе с книгой уйдет и литература, потому что экран может, безусловно, существовать только как информативное пространство, но никак не пространство художественной литературы, а тем более поэзии. Поэзия создается под книгу, как квартира под ключ. Без книги она не может существовать. Вот так цивилизация поедает культуру. Сначала погибла живопись. Сейчас уже нет живописи, есть только спекулятивный рынок, торгующий всякими модернистскими поделками. А после живописи начинает пропадать, к сожалению, уже и литература. Ее остается все меньше. Все меньше у людей времени читать большие объемы прозы и погружаться в такую деликатную область искусства, как поэзия. Я же считал и считаю, и как раз говорил в той передаче, что именно чтение Пушкина и любовь к Пушкину – лучшие гаранты того, что человек остается человеком,  русским человеком в хорошей культурной форме. 

Михаил Дроздов: Я на правах ведущего задам еще один вопрос нашему гостю. Среди нас, находящихся в Шанхае русских, идет давний теоретический спор о том, кто мы: эмигранты или нет? Есть, конечно, люди, которые приехали в Китай на короткий срок поработать и которые планируют вернуться в Россию. Но многие из нас, в то же время, отмечают, что год сменяет год, появляются семьи, рождаются дети, мы обрастаем каким-то имуществом. И потихоньку-потихоньку, сами того не ожидая, становимся, наверное, все-таки эмигрантами. Опыт эмиграции и возвращения, имеющийся у Юрия Михайловича, на мой взгляд, очень интересен. Так, когда я уезжал в Шанхай, я не думал, что задержусь здесь на 15 лет. Страшно подумать, что уже прошло 15 лет... и я не знаю, сколько впереди! Честно вам также скажу, что с каждым годом мысль о возвращении в Россию насовсем становится все страшнее, потому что те друзья, которые были там, куда-то разъехались, а друзья новые уже в основном все здесь, вокруг нас. Страна изменилась, изменились люди и стиль жизни. И тот опыт, который был у Юрия Михайловича, очень интересен, так как все-таки возвращаться в современную Россию, я думаю, менее страшно, чем было страшно ему возвращаться в Россию 1990-х годов. Я просил бы вас, Юрий Михайлович, порассуждать на эту тему. Чувствовали ли вы себя эмигрантом? Не жалели ли вы, что вернулись в 1990 году в Россию? 

Юрий Кублановский: Конечно, я не жалел. Понимаете, это опять же все связано со спецификой моей профессии. Я – человек, связанный с русским словом, и глубоко убежден, что я должен жить в стихии родного языка. Это раз. Во-вторых, я стараюсь держать руку на пульсе Отечества, у меня есть некоторые комплексы именно русского литератора. Русские литераторы (Достоевский, Гоголь) хотя и жили, как мы знаем, подолгу за границей, по 5-6 лет, а Тургенев даже больше, тем не менее, всегда жили болями Родины и никогда не считали себя эмигрантами. Кто был эмигрантом? Ну, Герцин был. Солженицын мне тогда написал в Вену, что через восемь лет вы вернетесь, я так и жил с этим чувством. О том, что вернулся, я никогда не жалел. Я просто жалел и жалею, что выход из коммунизма оказался для России таким трагическим, что было так много потеряно. Потеряны не территории даже – это не главное, а потеряны культура, ощущение России, как какого-то специфического духовного социума. Как предлагали выходить из коммунизма русские философы Бердяев, Ильин и так далее? Они предполагали, что появится какой-то харизматик, который со своими друзьями придет в России к власти и поведет ее по своему обычному национальному пути, с одной стороны, соответствующему общему развитию человечества, а, с другой стороны, приумножая духовные богатства родины. Но после такого геноцида, который был совершен большивиками, после таких войн, как можно было ожидать, что русский народ породит такого харизматика? Как такой харизматик мог бы пробраться в высшие эшелоны власти и властной мощной рукой повести Россию? На кого он мог бы опираться? Очевидно, это была утопия. 

Конечно, я вернулся, с одной стороны, в клоаку либеральной болтовни, и вынужден был вращаться в обществе людей, которые не знали проблем западной цивилизации, потому что ездили на Запад только на гастроли в качестве этих самых либеральных болтунов. А, с другой стороны, под эту либеральную болтовню шла «прихватизация» богатств нашей Родины, захват ее недр, полезных ископаемых, дележка невероятная. Все это верно было тогда определено, как великая криминальная революция. То, что я пережил ее вместе со своим народом... Что ж об этом жалеть? Я никогда не жалел, что вернулся. Я прожил эти годы внутренне очень интенсивно, хотя и чувствовал чрезвычайное одиночество. Это чувство одиночества и сейчас со мной, во мне. Но, я считаю, как раз смысл жизни человеческой в том, чтобы закалиться так, чтобы быть способным на любое сжатие, на любое самоограничение и ради чувства собственного достоинства, и ради каких-то высших культурных ценностей. Для меня эти ценности никогда не определялись исключительно материальным достатком, каким-то комфортом. Ну, я вот такой человек. Я понимаю, что далеко не все имеют такие жизненные ориентиры. Я был выброшен, в общем-то, на Запад советской властью и вернулся при первой возможности. 

Михаил Дроздов: Спасибо! Есть ли вопросы к нашему гостю? 

Слушатель: Продолжая вопрос об эмиграции, в которой вы оказались в 1982 году. Восемь лет вы прожили в Париже. 

Юрий Кублановский: В Париже, потом в Мюнхене. 

Слушатель: Когда вы оказались там, какая была обстановка в эмиграции? Я знаю, что в это время там жил Виктор Некрасов. Общались ли вы? 

Юрий Кублановский: Мы с ним и работали вместе. Какие мощные массы русских были выброшены после 1917-го года на Запад! Но они так и не сумели составить на Западе единую диаспору. Они сразу все перегрызлись. Еще тогда... Какие существуют мощные диаспоры: армянская, украинская, уж я не говорю о еврейской, которая представляет мировую силу... Русские все в распыле, в рассредоточенности. И когда в 1970-е годы началась 3-я волна эмиграции, многие ее представители оказались именно в Париже, часть в Нью-Йорке, кто-то в Мюнхене на радиостанции «Свобода». И постоянно шла эта грызня. Меня тогда это очень неприятно поразило. Я-то думал, что еду к своим единомышленникам, и что сейчас все вместе мы будем всеми возможными пропагандными усилиями (несмотря на то, что эти пропагандные средства предоставлялись нам из-за океана), добиваться своих целей. Главное – слово, и мы будем нести правдивое слово своим соотечественникам, что я и делал. Как оказалось, и некоторые из здесь присутствующих меня слушали... Но вместо этого я увидел страшную рознь, какое-то совершенно неадекватное раздражение многих к тому же Александру Солженицыну. Когда я выразил свои симпатии к Солженицыну, свою любовь к его творчеству, мне как бубнового туза на спину повесили – «человек Солженицына». И ходи с этим бубновым тузом, как будто в этом есть какой-то изъян. Синявский ссорился с Максимовым и так далее. Я старался быть вне этих распрей, не участвовать в них. У меня не было никаких личных амбиций чего-то там добиваться. Я работал, простите за высокопарность, на пользу Отечества и в Париже, и потом в Мюнхене. Выпускал книги, делал передачи о той литературе, которая была здесь тогда еще недоступна, в общем, рыхлил культурную почву. 

Окончание следует…

Часть первая

Говорят, что в старости воспоминания составляют суть всей жизни. На этой почве многие пожилые люди считают себя вправе поучать более молодых (независимо от желания последних) или, что еще хуже, начинают писать, думая, что их воспоминания интересны всему миру.

Соблазн писать о себе начал преследовать меня после того, как мне «стукнуло» 50. Графомания – весьма распространенная болезнь. Однако я всегда помнил, что говорил (или писал) Чехов: если можешь не писать — не пиши. Почему же я все-таки поддался искушению? Не славы ради и тщеславия для.

Вам никогда не приходилось заметить в проходящем трамвае или автобусе какое-нибудь женское или мужское лицо и почему-то засечь его в памяти? Безо всякой видимой причины. Это мимолетное видение вызывает целую ассоциативную цепь: кто этот человек, куда он едет, о чем он думает, кто те люди, что его окружают и с кем он общается?  Казалось бы — ну какое мне дело до всего этого? Но если подумать: ведь во мне целый мир, в котором пересеклись судьбы десятков и, даже, сотен людей. Я был там-то и там-то, видел то-то и то-то. Значит и тот человек — тоже целый мир ощущений и людских контактов. И может он меня тоже заметил и тоже также думает обо мне. А мы ничегошеньки не знаем друг о друге. Но это если абстрагироваться. А много ли мы знаем даже о самых близких нам людях?

Вот мне и захотелось написать все о себе. Не то, чтобы я был такой замечательный или встречался с выдающимися личностями, воспоминания о которых представляют общественную ценность. Просто я хочу, чтобы дорогие мне люди узнали про меня все — и хорошее и плохое, почему я жил так, а не иначе и почему у нас складывались такие, а не иные отношения. Не в меньшей степени я хочу и сам оглянуться на прожитые годы и дать себе оценку — человек должен быть себе самым строгим судьей. В 75 лет – самая пора.

P. S. Это значит, что я начал писать 17 лет тому назад, и пока добрался едва до половины своего повествования. Что это? Лень? Возможно! А может быть желание еще раз  многое переосмыслить?

Вместо предисловия

В память бабушки  и, надеюсь, в назидание детям и внукам.

Но узки ворота, и тесна дорога, ведущие к жизни,

немногие находят  её. (Евангелие от Матфея 7:14)

Мальчик лежал на крыше четырехэтажного жилого дома. Локтями он зацепился за конек крутой черепичной крыши,  а ладошками подпер голову. Перед ним, до самого горизонта, бежали ряды крыш, где ниже, где выше. Вдали угадывались силуэты высоток на набережной реки Хуанпу. Теплый осенний день был на исходе, и шумы и запахи шестимиллионного города стали мягче и, как бы, тревожней. Тропические ливни прекратились, уменьшилась влажность. В это время года дышалось легче, а ночами можно было спать, не обливаясь липким потом.

Мальчик повернул голову чуть левее, туда где, по его представлению, был северо-запад. Там, за тысячи километров, лежала Россия. Так эту страну называла его бабушка, бабуня как он ее звал. Правда, на карте, которая висела в его комнатушке, было обозначено: СССР. Еще бабуня говорила, что эта страна –  их Родина, что наступит день, когда закончится война, и они все вернутся туда. А в католическом колледже, где учился мальчик, ему говорили другое. Отец Уилкок утверждал, что Советы это исчадие ада и всем русским коммунистам гореть в геенне огненной. В офицерском собрании, где бывала русская эмиграция, мальчик видел большой портрет царя. Там же в киоске бабушка купила ему тетрадь, на обложке которой было напечатано жирным шрифтом: ”Бей коммунистов — спасай Россию”, а на обратной стороне -  таблица умножения.

Мальчик приподнял голову, словно пытаясь разглядеть что-то за далью. Сердце щемило от какого-то необъяснимого и мучительного чувства. Ему хотелось туда, в Россию, в Москву. Ему казалось, что только там жизнь, там счастье, там все говорят по-русски, там живут красивые и героические люди, которые вот-вот добьют Гитлера.

Цепляясь за дымовые трубы мальчик осторожно спустился с крыши на цементную площадку сушилки. Ее все называли английским словом «аттик». Раньше ему не разрешали подниматься сюда: боялись, что он перелезет через низкие ограждения. Но ему пошел уже тринадцатый год и взрослые стали не столь категоричны. Мальчик посмотрел вниз вдоль деревянной винтовой лестницы, которая соединяла все этажи. Снизу поднимались кухонные запахи — бабушка готовила ужин и слышно было, как она о чем-то спорила с жиличкой. Сегодня было воскресенье, а значит после ужина соберутся «девушки». Так их называет бабушка, хотя им всем под шестьдесят. Они собираются регулярно, играют в карты в «66», пьют чай из самовара (а иногда и домашнюю наливку), а потом поют русские песни и плачут, вспоминая какие-то березы.

Лестница была темной, а спускаться одному страшно. Мальчик боялся темноты, что часто вызывало насмешки со стороны взрослых и дворовых ребят. Когда ему было пять лет, его мучили ночные кошмары: во сне какие-то разноцветные клубки стремились окутать его клейкой паутиной, и он просыпался с криком и плачем. Даже повзрослев, он не мог заснуть если в комнате было абсолютно темно.  Выключатели были на первом и третьем этажах и
приходилось ждать, пока кто-нибудь снизу включит свет.

1932 год.

Я родился вскоре после того как Япония начала захват китайских территорий. На горизонте маячила тень второй мировой войны, которой суждено было отразиться на судьбах людей, даже тех, кто проживал далеко от театров военных действий.

Когда я появился на свет, моей матери — Евгении Лаврентьевне Лазаревой едва исполнилось 19. Отец Валентин Николаевич Штифельман, был на пять лет старше. Мама в то время работала официанткой в кафе «Little Coffee Shop», а папа (архитектор без диплома) перебивался заработками в разных фирмах.

Меня крестили в шанхайском православном соборе и по рассказам, когда меня окунали в купель, я орал так, что заглушил батюшку. К тому же я еще и описал его с ног до головы. Было ли это знаком моего будущего отношения к религии?

Мои предки.

Много ли сегодня тех, кто знает хотя бы имя своего прадеда или прабабушки? Есть такие что и деда с бабушкой не помнят. В наш век людей «перекати поле», когда покидают родные места в поисках счастья или в силу непреодолимых обстоятельств, потеря памяти о родителях страшна тем, что обрубает все «корни». Человек не помнит заветов предков и не может ничего передать своим потомкам. Он даже не может рассчитывать на то, что его вспомнят дети и дети его детей. Чингиз Айтматов назвал таких людей «манкуртами». А ведь у некоторых народов знание имен предков составляет основу воспитания. У ингушей, например, каждый мужчина должен знать свою генеалогию по меньшей мере до седьмого колена. Такое достойно уважения.

Судя по тому, что моего деда по отцовской линии звали Николай Алексеевичем, то прадеда должны были звать Алексеем. Очевидно это так, а точнее я не знаю, так как его имя никогда при мне не упоминалось. Отец рассказывал, что его корни по дедовской линии в Одессе. Там семья Штивельман (впоследствии фамилия преобразилась в Штифельман  вследствие описки) держала небольшой угольный склад. В 1905 году, во время знаменитых событий, мой прадед решил «покричать за свободу», как говорят в Одессе, и помахать красным флагом. За это он получил ссылку в Иркутск. За ним последовала и вся семья. Дед рано женился на русской и крестился, что дало ему возможность поступить в университет. Служил он по железнодорожному ведомству. В Иркутске родился и мой отец.

В 1916 году семья переехала в Китай в город Дайрен (Дальний) – ныне Далянь. Отец учился на архитектора, но диплома так и не получил. Шастал по тайге, промышлял золотишко, научился дом срубить и мебель изготовить. В дальнейшем Штифельманы перебрались в Шанхай, где жила достаточно большая колония русских эмигрантов.

Я благодарен своей бабушке Марии Гавриловне Лазаревой (урожденная Омельченко) за то, что она часто и много рассказывала мне о своей жизни, о своих родителях и прародителях. Ей я обязан очень и очень многим. Я, бывало, сидел у ней на коленях и слушал её рассказы, как вдруг она замолкала и её взгляд уходил куда-то вдаль. Тогда я не понимал, что в такие минуты бабушка вновь переживала свою молодость.

Фамилия моих предков по материнской линии была Омельченко. Они были чумаками. Энциклопедический словарь дает такое определение этому забытому занятию: «Чумаки – в 16-19 веках украинские возчики соли, рыбы и т.п., главным образом из Крыма на Украину». Сегодня их назвали бы челноками. Семейство Омельченковых ходило на волах в прикаспийские степи, на озера Эльтон и Баскунчак, где добывалась самая качественная самосадочная соль.

Наступил 1861 год, а с ним и отмена крепостного права. Собрались несколько чумачих семей и стали думать и рядить куда податься. У главы рода Степана Омельченко было шесть сыновей и одному из них предстояла 25-летняя служба в царской армии, что означало потерю сына.  Воля волей, а земли то нет.

Вскоре вышел царский указ о льготах для переселенцев на новые земли Дальнего Востока. Земли бери столько, сколько сможешь запахать. Налоги — два поколения освобождаются от всяких поборов. То же и служба в армии. Вот и зачесали чубы возчики: колеса есть, есть и крепкие волы. Дойдем — бог не выдаст, свинья не съест. А уж там, на Дальнем то Востоке, поработаем на себя.

Путешествие началось в Астрахани. Телеги, груженные всяким скарбом (в пути все пригодится), тяжело тронулись за рогатыми волами. Вышли на реку Урал и двинулись по ней на северо-восток. По пути к переселенцам приставал всякий люд. Многие тогда искали счастья в дальних землях. В дороге надо было чем-то кормиться, ведь домашние запасы не вечны. В тайге мужчины били птицу и зверя, а для остального приходилось делать длительные остановки. Весной расчищали участок земли и сажали картофель и овощи, а также пшеницу. Собрав урожай, двигались в путь, прорубаясь через тайгу все дальше и дальше на восток. В дороге умирали больные и рождались дети.

Через три года, к 1866 году, переселенцы решили остановиться в распадке, не дойдя до Владивостока около 80 км. В то время Владивосток был маленьким поселком, основанный графом  Муравьёвым, известным исследователем и сторонником продвижения России на восток.  Здесь решено было остановиться и оглядеться. Места богатые дичью и рыбой, да и таежные заросли не столь устрашающие. Семьи начали валить лес, ставить избы и готовить пашню. После тяжелейшего перехода люди воспрянули духом. Свою деревню они назвали Никольское, возможно в память о родном селении на «piдной  Украiне».

Но не все было безоблачным. На земли, на которых осели переселенцы, претендовали китайцы. В то время не было четко обозначенной границы между Россией и Китаем, хотя по условиям договора китайские императоры признавали власть России над землями по левому берегу реки Амур. Китайские хунхузы  (бандиты), между тем,  облагали данью  малые народности, населяющие эти места. Приход русских и организация русских поселений на Дальнем Востоке ставили под угрозу интересы местных китайских правителей. Реакция не заставила себя долго ждать. Начались нападения банд хунхузов так, что мужикам пришлось взяться за оружие. Вокруг Никольского поставили деревянный частокол и мужчины по очереди дежурили. Вскоре из Владивостока прибыл первый отряд казаков для защиты поселения. С тех пор Никольское (позднее Никольск-Уссурийский, Ворошилов-Уссурийский и наконец, Уссурийск) всегда был военным городком.

Никольское разрасталось, появились улицы, центр­альная из которых была названа Романовская. Местные в шутку называли ее улицей Омельченковых, т.к. старый Степан срубил каждому сыну по дому, а те, в свою очередь, своим детям. У старшего, Гаврилы, было четыре дочери (Омельченки были плодовиты): старшая Анастасия, вторая Мария, затем Фёкла и Ольга. Все они учились в местной школе и получили приличное для девушек тех времен образование. Во всяком случае, Мария Гавриловна (моя бабушка) писала очень грамотно и была большой любительницей книг.

Гаврила Степанович был прекрасным хозяином. Из года в год он расширял посевной клин за счет расчистки тайги, держал скот и много охотился и рыбачил. Когда он возвращался из похода в тайгу, то за ним шли полные телеги. Надо сказать, что большую часть улова или битой птицы он раздавал бедным семьям. Казалось бы, откуда беднота среди новых поселенцев? Ведь все начинали более или менее на равных, да и в вопросе земли ни у кого ограничения не было. Очевидно, не все работали в полную силу, а кое-кто и пропивал свое благополучие. Когда хозяйство разрослось до такой степени, что потребовались дополнительные рабочие руки, Гаврила Степанович приглашал работников и первым делом сажал их за стол обедать. Того, кто громче стучал ложкой и ел с аппетитом, он и брал в работники. Это не байка, хотя я слышал о таком принципе набора батраков из разных источников.

Здоровьем мой прадед тоже славился отменным. До старости у него сохранились здоровые зубы, а когда кто-либо жаловался на зубную боль он с недоумением говорил: «Тю, и як же кость може болеть?». Умер он на удивление рано в возрасте 77 лет. Приехал на мельницу, и, пока мололи пшеницу, присел на ступеньки и задремал. Так и не проснулся.

В 1908 году, восемнадцати лет от роду, бабушка вышла замуж за Лаврентия Матвеевича Лазарева, уроженца Вильно (ныне Вильнюс). Он был железнодорожным машинистом (модная и уважаемая по тем временам специальность, как сегодня летчик или космонавт). Приехал на Дальний Восток на заработки, да так и остался.

Родители благословили молодых иконами, которые они привезли с собой с далекой родины. Одна из них сейчас у меня дома. Я  привез икону из Австралии, где получил её в подарок от сестры Марии (названной в честь бабушки).  Свадебным подарком была кабинетная (с ножным приводом) швейная машина Зингер с качающим челноком. И через пятьдесят и через семьдесят лет эта машина исправно шила. Мальчонкой я любил сидеть под машиной и качать ножную педаль, помогая, а вернее, мешая бабушке шить. Иногда она отключала привод, чтобы я мог всласть покрутить маховик, представляя себя шофером или летчиком.

Бабушка родила двух дочерей — Татьяну и Евгению, после того как первый ребенок (мальчик) умер вскоре после появления на свет. Дед к этому времени работал в депо станции Имямьпо на КВЖД. В 1923 году бабушка получила разрешение органов НКВД на переезд с детьми к мужу. Вскоре начались события на КВЖД: китайские власти предприняли ряд провокаций, и советско-китайская граница была закрыта.

Следующим этапом жизни семьи Лазаревых был Харбин. Там моя тетка Татьяна вышла замуж за Давида Иосифовича Виленского. Это был красавец мужчина, высокого роста с лицом библейского типа. Он был бухгалтер по профессии и добрейшая душа.

В 1930 году бабушка с мужем и младшей дочерью Евгенией переехали в Шанхай. Первая квартира семьи была в, так называемых, «пассажах» на Route Vallon (улице Валлон) на территории французской концессии города. В то время Шанхай был разделен на концессии, принадлежащие иностранным государствам (Англии, Франции, Японии, и даже одно время России). Все это были районы новостроек, а старые китайские кварталы разбросаны островками. Территория каждой концессии управлялась своим муниципалитетом, имела свою полицию, свою систему образования и т.п. На рейде шанхайского порта стояли иностранные военные корабли, в том числе и американские.

1934 год.

Мне было два года, когда семья переехала на Route Grouchy (улица, названная в честь наполеоновского маршала Груши). Рядом пролегали Avenue Joffre (проспект имени маршала Жоффра), Route Petain (улица имени маршала Петэна). Французы вообще любили называть улицы именами видных военных. Под номером «9» находился огромный «пассаж». Большие железные ворота, которые на ночь закрывались сторожем на замок, вели к центральной аллее, от которой расходились узкие проходы между рядами четырехэтажных домов. Каждый дом делился на пять секций, вернее отдельные квартиры из шести комнат в четырех уровнях. Парадный вход открывался в сад с калиткой, а черный ход имел дверь из кухни.

К этому времени мои родители разошлись. Странно, но я не помню, чтобы в детстве я спрашивал мать или бабушку о своем отце. Много лет спустя в разговоре со мной бабушка обронила: «Валентин (мой отец) был в принципе неплохим человеком. Меньше бы твоя мать фордыбачила, так и жили бы вместе». Во время своего посещения Австралии в 2001 году я получил от сестры документ – договор о расторжении брака между моими родителями. В нём четко обговаривалось, что мой отец не будет принимать никакого участия в моем воспитании. Это было, очевидно, условием, выдвинутым моей матерью. Я не берусь судить своих родителей не только потому, что это мои мама и папа, но и потому, что, как сказано в Библии, «пусть кинет камень тот, кто сам безгрешен». Не смешно ли атеисту ссылаться на Священное Писание? Наверное, нет – ведь писано оно людьми и для людей и выражает общечеловеческие принципы и ценности. Не обмани, не укради, не убий и  т.д. Все это можно найти в любой религии. Просто легче заставить человека следовать десяти  заповедям, сказав, что так велит Всевышний! Впрочем, наверное, легче жить, когда во что-то веришь.

1935 год.

С этим годом связаны мои первые воспоминания детства: отдельные картинки жизни, высвеченные, как бы, вспышкой молнии и заложенные навсегда в химических молекулах памяти.

Мне три года и я вижу себя в купе железнодорожного вагона. Скамейки деревянные, рядом бабушка. Мы едем в Харбин прощаться с тетей Таней и дядей Додей. Они собираются уезжать в СССР в связи с продажей КВЖД властям Маньчжоу-Го. Еще помню, дядя Додя водил меня в китайский магазинчик и купил мне пистолет-хлопушку. Он действовал по принципу насоса, заряжался сырой картошкой и громко хлопал при надавливании на рукоятку. По моему, дядя был не рад, что купил мне «пугач». Целыми днями я бегал за взрослыми и требовал, чтобы мне нарезали сырую картошку и заряжали пистолет.

1936 год.

Меня пытаются отдать в детские ясли. Попытка, а вернее пытка, продолжалась две недели. По всей округе слышался мой дикий рев, когда мать или бабушка тащили меня в ясли. Я цеплялся за все, что можно, брыкался, как дикий осел, оглашая двор воплями. Когда мать сообщила в ясли, что я более не буду их посещать,  там  откровенно  обрадовались.  Директриса сказала: «У вас очень странный мальчик — по несколько раз в день пачкает штанишки». Оказалось, что мой желудок болезненно реагировал на манную кашу, которой кормили детишек дважды в день. Нянечке надоело менять мне штанишки, и она это делала только перед вечером. Можно представить в каком виде я ходил и какой от меня разносился амбре. С тех пор один вид манной каши вызывает у меня дрожь.

У меня появилась собака. Мягкая кукла  огромных размеров, почти пол кровати занимает. Глаза — синие пуговицы. Вдоль живота тянется молния и туда можно запрятать маленькую подушечку и одеяльце. Подарил мне собаку Стэнли, офицер британского торгового флота. Он довольно часто появлялся у нас дома и баловал меня. Эту собаку я долго хранил и подарил её моему первому ребенку Аллочке, когда она родилась в 1954 году.

Однажды мы все поехали на пароме, который шел от набережной (the Bund) до промышленной зоны Пудун, где был пришвартован корабль Стэнли.  Я стал требовать «канати-манати» и мать долго не могла понять, что же мне надо. Бабушка объяснила, что я просил карандаш и бумагу. Получив блокнот и карандашик, я успокоился, засопел и стал чертить какие-то линии, не обращая внимания на окружающих.

Очевидно, мать имела виды на Стэнли, но вскоре он исчез. На вопрос «А где дядя Стэнли?» мать, поджав губы, ответила  - "Уехал''.

1937 год.

Этот год ознаменовался тем, что бабушка научила меня читать. Первая книга, которую я помню, был рассказ Льва Толстого «Охота пуще неволи». Правда, я долго не мог понять, что означает слово «пуще».

Вторым важным событием стало вторичное замужество матери. Марат Агафуров был статным мужчиной, работал клерком в английской фирме Jardin & Matcheson. Я не знаю как и где он познакомился с мамой. Они поселились в самой верхней комнате квартиры, которая в то время была свободна. Помню, нас навещала его мать Мариам Султановна,  старуха  суровая,  которую  Марат  видимо побаивался.

Третьим событием был подарок на день рождения: двухколесный велосипед с маленькими боковыми колесиками для страховки. В тот день меня сфотографировали верхом на велосипеде на фоне стеклянных дверей и веранды первого этажа.

1938 год .

В этот год я пошел в школу. Мать долго думала куда меня отдать пока, наконец, не было принято решение: французский колледж (College Municipale Francais). Это было красивое, двухэтажное, кирпичное здание на высоком цоколе посередине огромной лужайки, на которую выходили огромные стрельчатые окна классных комнат. Недалеко от колледжа находился так называемый Куказа парк. Он был исключительно для европейцев. Здесь были прекрасные пруды с золотыми рыбками, всевозможные лотки на тенистых аллеях, а летом устраивалась детская железная дорога.

Я был единственным русским мальчиком среди более чем двухсот учащихся. Впрочем, кажется, в параллельном классе учился мальчик татарин по фамилии Дюзеев. Его отец владел сетью меховых магазинов в Китае. В школе я был записан по фамилии отчима «Агафуров», так что можно сказать, было два татарина.

Проучился я во французском колледже три года. Я быстро освоился и уже через месяц болтал со своими сверстниками по-французски. Первая половина дня отдавалась занятиям в классах, а после обеда дети выполняли домашние занятия. Аналог нашей продленки.

Сказать, что я проявлял прилежание в первом классе, так нет. Мать была занята своим вторым мужем и мало интересовалась как идут у меня дела. К концу года выяснилось, что я просто напросто лентяйничал и практически ничего не делал — рисовал картинки вместо выполнения заданий по чистописанию и арифметике. Возникла реальная угроза остаться на второй год. Для спасения от такого  позора пришлось на лето взять репетитора. Это была девушка-студентка и взялась она за меня крепко. Во всяком случае, во втором классе я уже получал награды за успехи в учебе. Спасало еще и то, что у меня, вероятно, были способности к языкам. Вспоминаю, как инспектор французских учебных заведений в Китае господин Грубуа (Monsieur Groubois) вручал мне призы (книги). Вызвав меня на сцену актового зала, и повернув лицом к залу он сказал: «Этот русский мальчик знает фран­цузский лучше, чем большинство из вас». У меня до сих пор сохранился прекрасный парижский акцент, хотя словарный запас, естественно, ограничен.

1939—1940 годы.

Золотая пора — детство. Особенно когда в твоем распоряжении большой палисадник, где можно лазать на пальмы, копаться в земле, находя всяких интересных жуков, закапывать их в спичечных коробках, чтобы через неделю вырыть и посмотреть: вылезли или нет? А особенно хорошо, когда есть бабушка, которая в тебе души не чает, к которой можно прибежать при малейшей обиде или царапине и, уткнувшись в фартук, нареветься всласть, а она успокаивает, гладит по голове и жалеет. Мать меня звала «Алик», а бабуня — «Алушек». И почему детство так быстро проходит и его нельзя повторить?

Каждый год в кроне пальм вырастал цветок. Во всяком случае, взрослые говорили, что пальма цветет. Это образование вырастало прямо из верхней части ствола и имело форму человеческого легкого, с правой и левой половинами. Состоял цветок из мелких зернышек, наподобие пшена, которыми было очень удобно плеваться друг в друга через трубочку и которые отлично заменяли более дефицитный горох.

Над открытой террасой нависал балкон второго этажа. Идеальное место для качели. Один раз веревка лопнула и я, как из пращи, полетел прямо на пальму и обнял ствол как мартышка. Ободрался страшно, но слез сам и смолчал, чтобы не досталось: ведь предупреждали, чтоб не раскачивался сильно. Мог ведь и в другую сторону вылететь — прямо в стеклянные двери столовой……

Летом 1940 года бабушка повезла меня на отдых в курортный город Чифу (ныне Яньтай) на берегу Желтого моря. Плыли мы три дня на маленьком грузопассажирском пароходе, пропитанном от носа до кормы терпкими запахами камбуза в его китайском варианте, то есть горелым кунжутным маслом и соей в ее бесконечных ипостасях. По морю шла крутая волна и наш кораблик, то зарывался носом и, тогда весь корпус содрогался от бешено вращающегося винта, то с гулом опускалась корма. Время от времени немногие пассажиры (в том числе и я) перегибались через низкий борт и «кормили рыб». Взрослым было тяжело, и они лежали в шезлонгах на палубе с мокрыми полотенцами на лбу. Я же после этого носился как ни в чем не бывало до следующего «сеанса». Ночи были душными. Мы с бабушкой спали на циновках, и она часами обмахивала меня веером.

В Чифу поселились в домике на горе, откуда до пляжа было минут пять пешком. Там я впервые узнал, что такое морская медуза. С тех пор от этих желеподобных существ у меня мурашки по коже. А тогда был серьезный ожог и много пролитых слез. Еще были уколы в пятки от разных игольчатых созданий. Таким образом я и познавал природу.

Впервые я увидел живых коз. Каждое утро мимо дома китаец прогонял блеющее стадо во главе с рогатым козлом. Бабушка договорилась с хозяином и ежедневно мы получали большую кружку козьего молока, которое надаивали прямо у нашего порога.

Обратно в Шанхай мы плыли на более комфортабельном теплоходе «Таксан», принадлежащим английской компании. В течение всего пути нас сопровождали два японских миноносца. В Европе шла война, и японцы обеспечивали спасение пассажиров в случае торпедирования корабля немецкими подводными лодками. В этом был какой-то элемент фарисейства. Спустя год, после того как Япония нападет на Пирл Харбор, эти же самые миноносцы с большим удовольствием топили английские торговые корабли.

1941 год.

Нападение гитлеровской Германии на СССР как-то не отложилось в моей памяти. Вероятно, домашние события затмили все. Началось с того, что дед ушел из дома. Из отрывков подслушанных разговоров я узнал, что ему приглянулась какая-то молодка. Правда, через пару месяцев он вернулся, но бабка была непреклонна. Она ему сказала: «Вот бог, а вот порог». Характер у бабушки был крут (пожалуй, я в нее пошел) и, прожив с  дедом 33 года, она не могла ему простить предательства. Общие знакомые несколько раз пытались их примирить, но она твердо заявила «Больше об этом ни слова».

На какое-то время бабушка зачастила в церковь и меня с собой брала. Я исповедовался и причащался. Сама же она никогда не была слишком набожной. Правда, в столовой висела старинная икона (та самая, которой ее благословили на замужество) и перед ней в лампадке всегда горел огонек. Когда мне приходилось спать рядом с бабушкой на ее широком диване, лампадка создавала в темноте причудливую игру света и тени, а лик святого казался непреклонным и даже суровым. Эту семейную реликвию я обнаружил в шкафу у сестры в Австралии во время своего второго посещения страны в 2001 году.  А вот тетрадь со старинными рецептами, которую бабушка завела вскоре после замужества у меня не осталась: бабушка ее подарила старшей дочери.

Да, кстати, о храме. Недавно, в одной передаче о Китае автор сообщил, что в православном соборе в Шанхае расположились товарная биржа и ресторан под предлогом того, что нет более прихода верующих. Действительно, православных китайцев очень мало, а почти все русские уехали. Но храм — шедевр русской архитектуры и построен на деньги русской эмиграции в Китае. Можно было бы и сохранить его хотя бы как музей. Как красив был храм в Рождество и на Пасху! На всех выступах кирпичной кладки стояли горящие плошки, а из открытых дверей струился свет сотен свечей и разносились звуки церковного хора (кстати, состоявшего из лучших хористов оперной труппы театра Lyceum). В такие дни иностранцы толпились внутри и вокруг собора, очарованные благолепием всенощной.

В 1941—1942 учебный год было решено переключить меня с французского на английский язык и меня записали в колледж Святого Франциска (St.Francis Xavier's Col­lege). В связи с тем, что новая школа находилась далеко от центра, в районе Хонгкью, я был отдан в интернат при колледже. Учебные классы располагались на первых двух этажах мрачноватого на вид здания, а спальные и столовая были на третьем этаже. Перед школой высилась огромная статуя Христа, так как управляли школой монахи ордена святого Франциска.

Здание школы выходило одной стороной на улицу, а другой — на огромный асфальтированный школьный двор. В углу стояла будочка, в которой жил китаец дворник, он же по совместительству продавец всяких китайских сладостей. По периметру территории высился высокий каменный забор. Тюрьма, да и только.

В колледже я столкнулся с жестким, если не сказать жестоким, методом обучения и воспитания, то есть знания и хорошее поведение вколачивались рукоприкладством. За редким исключением, преподаватели были монахами: молодые, рослые и рыжие (почти все они были ирландцами по национальности). Самым главным был инспектор колледжа брат Джон (brother John) и занимал он большой кабинет на первом этаже. Когда брат Джон появлялся в коридорах или на площадке, то все мы как-то съеживались от ужаса. Он имел привычку стоять, широко расставив ноги, и покручивать рукой поясок монашеской рясы. Руки у него были розовые, холенные, с рыжими волосками на обратной стороне ладони. С этой рукой я и познакомился буквально в первый день пребывания в школе. Мы поднимались попарно по лестнице наверх в столовую (вообще все передвижения по школе были строем) и я завел разговор со своим напарником. Он мне почему-то не отвечал. Я опять попытался завести с ним разговор и не заметил, что на верхней площадке лестницы стоит брат Джон и пристально смотрит на меня. Когда я с ним поравнялся, то получил оглушительную пощечину. Не столько от боли, сколько от обиды у меня из глаз брызнули слезы. Другие преподаватели предпочитали за провинности бить по ладоням обратной стороной щетки с ручкой. От таких ударов ладонь долго горела. За особые шалости, после «полировки» ладони монах поворачивал щетку и бил по руке щетиной. Тут уж ладонь опухала до чудовищных размеров и дома сразу понимали, что ты нашкодил.

У меня не было проблем в общении с одноклассниками. В школе было много русских ребят, да к тому же я быстро освоился с английским языком. Кстати,  английский нам вдалбливали в головы весьма основательно. Каждый день был урок «spelling», то есть правописания, и я до сих пор пишу грамотней многих англичан и американцев. Память тоже развивали: приходилось заучивать наизусть целые страницы прозы или стихов. Мне запомнилась книга Роберта Луиса Стивенсона «Путешествие с ослом» («Travels with a Donkey»), в которой автор давал изумительные картины природы. Как это ни странно, но важным элементом моего обучения, и не только языкового, были комиксы. Из этих красочных журналов картинок с минимумом текста я узнавал о последних достижениях науки и техники и приобщался к научной фантастике, которую до сих пор обожаю.

Самым тяжелым периодом были ночи. Спальни были огромны — человек на 40. Я любил засыпать на животе, поджав под себя колени — этакий бугор торчал под одеялом. Дежурный монах раз за разом хлопал меня по попке, чтобы я выпрямился, а я опять за свое. За это однажды простоял в углу на коленях до полуночи. Нередко по ночам в спальне слышалось тоскливое всхлипывание то с одной, то с другой кровати.

Целую неделю я ждал, когда же наступит пятница — день, когда родители забирали детей на выходные. В понедельник утром мы опять собирались в школе. Старик Эйнштейн был прав со своей теорией относительности: почему с понедельника до пятницы время тянулось так долго, а суббота и воскресенье проскакивали как одно мгновение? И потом, когда надо идти в школу то тебя утром не добудятся, ну так хочется спать, а в выходные дни сам вскакиваешь ни свет ни заря.

Самое приятное — это праздники. Рождество всегда было веселым праздником: взрослые чем-то таинственно занимаются с вечера в сочельник и обязательно загонят тебя пораньше спать. Утром откроешь глаза, а в комнате стоит наряженная ёлка. Рядом — подарок или подарки. А Пасха всегда была вкусным праздником. Подготовка начиналась за несколько дней. Бабушка ставила тесто для куличей на 100 желтков и выпекала их всю ночь в высоких металлических формах. Готовые куличи смазывались  взбитыми  белками  и  вот  эту  работу (взбивать белки с сахаром) я начал выполнять где-то лет с восьми-девяти. Первый раз дело кончилось полным конфузом, т.к. пока я взбивал сладкую массу, я ее полностью вылизал. Пришлось бабушке начинать заново. Твороженную пасху перетирали несколько раз, добавляли цукаты и выдерживали в пирамидальной деревянной форме с вырезанными крестами по каждой грани. В этот праздник обязательно дарили набор деревянных яиц и желобок, по которым их можно было катать. Еще дарили шоколадных зайцев, внутри которых были какие-нибудь игрушки (так, что «киндер сюрприз» — это давнее изобретение). В витринах кондитерских магазинов Чакальяна и Крафта выставлялись огромные шоколадные зайцы.

Проходя мимо кондитерских, всегда чувствовался изумительный запах свежих пирожных, который до сих пор меня преследует. Кстати, с кондитерской Чакальяна связан один инцидент в моей жизни. Там продавались вкуснейшие ромовые «бабы». Я так пристрастился к этим сочным пирожным, что мать договорилась с кондитером, что я каждый день по дороге домой со школы буду брать одну «бабу», а оплата производилась в конце месяца. Однажды съев ромовую бабу, я так отравился, что несколько дней пролежал в постели. В виде компенсации кондитерская целый месяц отпускала пирожные бесплатно, только бы не пострадала репутация фирмы.

Да, так вот о школе. В один из своих приездов со мной в колледж мать имела неосторожность пожаловаться инспектору, что дома я плохо слушаюсь. Наказание не заставило себя долго ждать. Меня вызвали в кабинет, где все стены были отделаны дубовыми панелями. Разговор был предельно коротким: « Не слушаешься дома, да?». Затем мне предложили открыть дверку стенного шкафа и выбрать выставленные там бамбуковые палочки. Я, конечно, выбрал самую тонкую. Брат Джон взял палочку, затем засунул мою голову между своих ног, сдернул мои штаны и прошелся по голым ягодицам со свистом. Тут уж я орал и дергался и от обиды и от жгучей боли.

В предрассветный час 7 декабря нас разбудил страшный грохот и сполохи на небе. Монахи забегали и заставили всех лечь на пол и закидали нас матрацами. Утром мы узнали, что японцы, которые к тому времени хозяйничали уже и в Шанхае, пользуясь внутренними распрями в Китае, выкатили на набережную орудия и предложили сдаться английской и американской канонеркам, стоящим на рейде на реке Хуанпу. Это происходило в тот момент, когда японские самолеты совершали налет на американскую военно-морскую базу Пирл Харбор на Гаваях. Начался бой, а так как наша школа находилась недалеко от набережной, то опасность шального снаряда была весьма реальна. Английский корабль пошел ко дну с развивающимся британским флагом, а американцы сдались после короткой перестрелки.

1942 год.

Учебный год кончился для меня весьма плачевно. Будучи «домашним» ребенком я весьма бурно отреагировал на нравы интерната: я начал дергаться и гримасничать. Меня показали врачу, и диагноз обескуражил мать и бабушку — хорея или, как еще называют, пляска святого Вита. Естественно, из интерната меня взяли, но в колледж я продолжал ходить.

Чтобы взрослым не тратить время, провожая меня в школу и встречая после занятий, был забронирован рикша (легкая коляска в которую впрягается человек). Рикша (китаец) подбегал (чуть не написал «подъезжал») к дому, я садился в обнимку со своим портфелем и ехал в школу. После обеда рикша ждал меня у ворот школы и вез домой. Мне страшно нравилось ездить во время дождя: поднималась откидная крыша, а спереди застегивался клеенчатый фартук. Было как-то жутко и, вместе с тем, уютно, а бедный рикша шлепал рысцой под дождем. Думал ли я тогда об этом немолодом уже китайце, которому по статистике было отпущено жить не более 40 лет? Вряд ли. Ведь европейцы принадлежали к «высшей касте», общение с местным населением сводилось к прислуге, к продавцам в магазинах, и т.п. и иначе как «фазаны» их не называли. В общественном транспорте был отдельный вход для европейцев и отдельный для китайцев.  На воротах парка на набережной Хуанпу висело объявление: «Вход с собаками и китайцам воспрещен».

Надо сказать, что в отличии от англичан, американцев и, вообще, западников, русские относились к китайцам более дружелюбно. У нас дома, под лестницей на первом этаже, была маленькая каморка. В ней ночевал наш повар-китаец. Все его звали на английский манер «бой», но относились по доброму, знали, что у него в деревне семья, расспрашивали его о детях и делали подарки, когда он на день другой уезжал их навещать. Честности он был абсолютной и жалел меня, когда видел, как я дергаюсь.

Мать решила лечить меня от хореи, и пошла по врачам, но никто ничего не мог предложить. Надо сказать, что в Шанхае было много прекрасных врачей. Я в этом убедился, когда еще в возрасте 7 лет сломал левую ногу. Во дворе дома, во время игры ребятишки устроили кучу малу, я оказался внизу и раздался хруст. Был полный перелом обеих костей. Меня схватили и помчались в госпиталь, где француз-хирург господин Мартен сложил мне кости под общим наркозом, да так удачно, что через несколько лет костная мозоль едва проглядывалась на рентгене. Через год, играя уже во дворе французского колледжа в футбол, я споткнулся и почувствовал резкую боль в правой ноге. Кое-как доковылял до медпункта, где мне наложили шину и вызвали мать. Помню, что пока я лежал на диване в этой стерильной комнате, я пальцем сковырнул краску с огромного куска стены. Матери пришлось платить за ремонт.

Кто-то из знакомых порекомендовал нас с матерью доктору Бумбиндеру. Он был терапевт, но славился как франкмасон и гипнотизер. По нынешним меркам экстрасенс. Принимал он только по рекомендации и деньги не брал. Помню темноватый кабинет с такой же темной кожаной мебелью. Бумбиндер выслушал мать и попросил ее подождать в приемной. Меня он усадил рядом с собой на диване и завел разговор о моих школьных делах. Мы беседовали минут пятнадцать, и все это время он клал свою руку то на плечо, то на колено, то на спину и, как бы, массировал. Стали меня к нему водить через день после занятий. Уже на вторую неделю наступило заметное улучшение. Со временем стал сам ездить к доктору, начал пропускать сеансы, а затем и вовсе забросил. Очевидно, не закончил курс лечения — до сих пор голова подергивается.

1943 год.

Наступили тяжелые военные времена. Конечно, все это было не сравнимо с тем, что пришлось пережить советским людям, но, тем не менее, лишения коснулись и жителей Шанхая в период японской оккупации. Особенно тяжело было китайскому населению. Японская жандармерия свирепствовала, и при малейшем неповиновении летели головы. Европейцем было значительно легче. Как бы предчувствуя исход войны, японцы проявляли к ним большую терпимость. Например, при переходе через Garden Bridge (так называемый Садовый мост через речку Сучжоу) каждый китаец был обязан снять головной убор и поклониться японскому часовому (те кто это не делал получал удар прикладом в спину). Европейцы были освобождены от такой повинности.

Ощущалась нехватка продуктов питания, и люди часами стояли в очередях с талонами. Тогда-то я впервые попробовал вкус сахарина. Нехватка бензина привела к тому, что машины ездили с газогенераторами (специальные котлы в которых сжигались дровяные чурки и вырабатывался газ). Велосипеды были снабжены керосиновыми фонариками (не было батареек) и городское освещение практически отсутствовало.

Мать окончила курсы парикмахеров и начала работать в салоне некоего Бронислава. Конечно, ее зарплаты не хватало и, чтобы свести концы с концами, бабушка начала сдавать часть комнат. В комнату на втором этаже въехал Юрий Николаевич Мишель. Это был коренастый мужчина 27 лет, с рыжим чубчиком, голубыми глазами и веснушками на лице. Он работал механиком в гараже некоего Гюнтера. Паспорт у него был швейцарский, но говорил он по-русски совершенно чисто, с той языковой правильностью, что характерна для русской эмиграции. В комнате у него был идеальный порядок и, чувствовалось, что он большой педант.

У Юрия Николаевича интересная биография. Он родился в Петербурге в 1916 году в семье швейцарского подданного, представителя знаменитой фирмы швейных машин Зингер в России. В том же году отца переводят представителем Зингер в Харбин. Девяти лет от роду Юрий Николаевич теряет отца, а через четыре года умирает и мать. Он остается полным сиротой и безо всяких родственников. Тринадцатилетним мальчонкой он идет работать курьером (а проще говоря, мальчиком на побегушках) в магазин Чурина в Харбине. В пятнадцать лет идет учиться на механика-тракториста и работает на тракторе. По достижении совершеннолетия получает швейцарский паспорт (швейцарское посольство в Китае постоянно курировало его) и вскоре переезжает из Харбина в Шанхай.

Прошло немного времени, и я стал замечать, что мать проводит много времени наверху в комнате Юрия Николаевича. Дома несколько раз вспыхивали скандалы между бабушкой и матерью. Я до сих пор не знаю, почему бабушка была так настроена против Ю.Н. Кончилось тем, что Ю.Н. и мать съехали на другую квартиру, а я остался с бабушкой.

В этот год меня перевели в колледж Святого Михаила, который находился недалеко от дома. Он принадлежал монахам ордена святой Марии, марийское братство, как их иногда называют. Они были униатами, то есть преследовали цели сращивания православия и католичества. Все монахи прекрасно говорили по-русски, и некоторые предметы преподавались на русском языке. В колледже в основном были русские дети и, как на грех, в основном дети антисоветски настроенных родителей.

В маленькой комнатке, примыкающей к столовой, где раньше спала мать (а я с бабушкой на диване), теперь поселился я. На стене я повесил большую карту СССР и над Москвой и Берлином налепил красные звезды. Николай Николаевич (один из бабушкиных квартирантов) как-то брезгливо спросил: «А почему это у тебя звезда над Берлином?». Этот худой, высокий и весьма подтянутый бывший военный настолько ненавидел Советы, что радовался каждой победе немцев. После Сталинграда он, как и многие другие наши недруги, скис. Иностранцы, всегда снисходительно относящиеся к русским, стали заискивать, а после того как японцы наконец стали их переселять в концлагеря, то в открытую заговорили о надежде на победу СССР.

На карте линия фронта была отмечена флажками, между которыми я натянул красную шерстяную нить. Каждый день по радио я слушал сообщения ТАСС о положении на фронтах (в городе работала радиостанция «Голос Родины»), слышал салюты, которые тоже трансли­ровались по радио, радовался нашим победам, и во мне росло какое-то чувство сопричастности. Нам было известно, что несколько более старших ребят решили пробраться в СССР и воевать против Гитлера. Тайком они выехали на маньчжурскую границу, и перешли ее нелегально. Таких групп было несколько. Много позже я узнал, что почти все они погибли: кто от пуль японцев, кого советские пограничники застрелили. Остальные сели в советские лагеря на десять лет за «незаконный переход границы и шпионаж», где им не суждено было выжить. Я представляю какую трагедию недоверия пережили эти вполне обеспеченные парни, которые спокойно могли отсидеться в Харбине, Шанхае, и других эмигрантских центрах. Но они хотели защищать свою Родину (я не напрасно пишу это слово с большой буквы) и для них пуля в затылок была милосердней того отторжения, с которым они столкнулись, попав в СССР. Мы все, впоследствии вернувшись на Родину (а молодые, впервые приехавшие сюда), пережили это отчуждение.

 Продолжение следует...

***

Крошка из Шанхая

Часть вторая

Часть третья

Эту книгу специалисты ждали давно, но только в 2008 году группе российских и китайских переводчиков удалось перевести на русский язык и отредактировать монографию профессора Ван Чжичэна «История русской эмиграции в Шанхае», изданную в Китае ещё в 1993 году. Куратором русского проекта стала кандидат исторических наук, член Правления Русского клуба в Шанхае Л. П. Черникова. Именно под её руководством группа преподавателей-русистов и аспирантов факультета русского языка и литературы Хуадунского педуниверситета в Шанхае в течение пяти лет работала над переводом книги и последующей её редакцией. В 2008 году итог их работы увидел свет в московском издательстве «Русский путь» («Библиотека-фонд «Русское зарубежье»). Русское издание монографии было осуществлено при активном содействии Русского клуба в Шанхае в рамках Федеральной целевой программы «Культура России». Печально, что в течение десяти лет китайский вариант книги не вызывал интереса у историков Москвы и Петербурга, не видевших в ней коммерческой перспективы. На заре перестройки казалось, что в эпоху гласности и демократии, после снятия всех идеологических запретов наша историческая наука будет развиваться семимильными шагами, не оставляя прежних белых пятен, особенно в недавнем прошлом. Увы, нынешняя реальность убеждает в том, что без хорошей финансовой подпитки нынешние «коммерсанты» от исторической науки не способны перевести даже чужие труды, сделанные нередко за них учёными других стран. И часто лишь в российской провинции, да ещё за рубежом остаются бескорыстные энтузиасты (вроде Ларисы Черниковой), которые спасают честь российских историков.

Монография профессора Ван Чжичэна поражает своими размерами: её объём на китайском языке составляет более 800 страниц, структурно разделённых на 27 глав, и основывается на уникальном комплексе источников на русском, китайском и английском языках. Китайский профессор проделал поистине титанический труд, разобрав, прочитав и обработав шанхайский архив периодики 1920—1940-х годов на русском, китайском и английском языках. Свои исследования по этой теме китайский учёный продолжил в России и США, куда многие русские эмигранты переселились из Шанхая в конце 1940-х – начале 1950-х годов.

В книге скрупулёзно исследуются все стороны русской эмиграции в Шанхае: от первых лет тяжёлой беженской жизни после разгрома Белого движения на Дальнем Востоке, трудного последующего приспособления к иноязычной и иноментальной среде, до первых успехов и расцвета русской общины в Шанхае и последующего послевоенного возвращения в СССР лояльных к Советской власти эмигрантов и дальнейшего бегства в Австралию, США, Канаду и Южную Америку её непримиримых противников. Автор монографии даёт широкую панораму достижений русской общины в Шанхае: она добилась учреждения своих школ и университетов, строительства православных храмов, открытия собственных магазинов, аптек, торговых компаний и банков. Наряду с этим китайский профессор исследует многие аспекты повседневной жизни русских беженцев: юридический статус, политические организации, женский вопрос, проблемы воспитания молодого поколения, отношение к СССР, достижения культурной жизни, преступность и проституция.

Учёный впервые для российского читателя вводит в научный оборот массу имён шанхайских эмигрантов, названий различных организаций, наиболее влиятельных китайских функционеров того времени. В монографии содержатся уникальные приложения – русско-китайский именной указатель, а также англо-китайский указатель старых и новых названий улиц г. Шанхая.

Работа Ван Чжичэна содержит целый ряд специфических китайских особенностей. В ней читатель практически не найдёт ссылок на архивные фонды, так как до недавнего времени в китайской гуманитарной науке доминировало представление о том, что сведения из архивов отражают не объективное мнение, а частный взгляд на проблему. В книге отсутствуют и прямые оценки автора на излагаемые в ней факты. Позицию автора можно объяснить восточной ментальностью: никогда не высказывать своего истинного отношения к поведению, образу жизни и поступкам иностранцев, их идеологии и религии. В условиях коммунистического Китая Ван Чжичэн постарался максимально дистанцироваться от политических проблем антисоциалистической русской эмиграции, предоставив читателям самим давать оценки изложенным в книге событиям.

Ещё мальчиком, живя в центре Французской концессии, будущий автор монографии задавался вопросом: откуда в Китае взялись эти русские и почему они оказались в Шанхае? После упорной многолетней работы профессор Ван Чжичэн ответил в своей монографии на тот давний детский вопрос. Из сотен тысяч россиян, покинувших в годы гражданской войны свои родные места, до китайской границы добрались лишь десятки тысяч. Все остальные погибли в боях, умерли от голода и болезней в степях и пустынях Средней Азии, замёрзли в остановившихся эшелонах беженцев в Сибири лютой зимой 1920 года, расстреляны по приговору самозваных трибуналов всевозможных правительств. До Шанхая добрались лишь несколько десятков тысяч человек, проживших в этом городе более 20 лет. Остальные рассеялись по всему Китаю, образовав самые крупные общины в Харбине, Тяньцзине и Западном Китае.

Ван Чжичэн в музее русской культуры в Сан-Франциско

«Я был поражён величием русского духа, — делился с переводчиками своими впечатлениями о работе над книгой профессор Ван Чжичэн. – Представляете, гонимые со всех обжитых мест, русские после Второй мировой войны везли из Китая не вещи, не драгоценности, а газеты и книги, журналы на русском языке! Это действительно были настоящие интеллигенты, а в Америке они хранили свои печатные издания, любимые журналы, альбомы всю жизнь. Жаль, что их дети и внуки совсем не интересовались этим. Многое уже безвозвратно утеряно».

В недавно вышедшей в Уфе книге воспоминаний Светланы Геннадиевны Штехер «Хроника нашей семьи» рассказывается о привезённом из Китая стихотворении А. Н. Вертинского «Мыши», посвящённом актрисе русского театра в Харбине. В нём со свойственной автору иронией и горечью говорится о хрупкости человеческой памяти, уязвимости высоких стремлений и чувств, пожираемых агрессивной примитивностью.

Мыши съели ваши письма и записки…
Как забвенны «незабвенные слова»!
Как вы были мне когда-то близки,
Как от вас кружилась голова…

Я вас помню юною актрисой.
Внешность, взоры полные огня…
То вы были Норой, то Ларисой,
То святой сестрою Беатрисой.
Но играли, в общем, для меня. <…>

Где теперь вы вянете, старея?
Годы ловят женщин в сеть морщин…
Так же увядает орхидея,
Если в воду ей не бросить аспирин.

Хорошо, что вы не здесь в Союзе!
Что б вы делали теперь, когда
Наши женщины не «вампы», не «медузы»,
А разумно кончившие вузы,
Воины науки и труда! <…>

Да… Прощайте… Звуки в доме тише…
Полночь, я твой шорох узнаю:
Это гложут маленькие мыши
Ваши письма – молодость мою!

К сожалению, монография «История русской эмиграции в Шанхае» при всех её вышеперечисленных достоинствах больше напоминает справочник, в котором собран и систематизирован большой объём информации по данному вопросу, но совершенно отсутствует серьёзный анализ глубинных причин возникновения и исчезновения русской эмиграции в Китае. А ведь это один из ключевых вопросов всей русской истории ХХ века. Почему при столь высоких темпах развития капитализма в России, ни у себя на родине, ни в Китае русское общество не сумело консолидироваться? Почему при малейшем внешнем воздействии русский капитализм и в России, и через 30 лет в Китае без всякого сопротивления рухнул, как карточный домик, похоронив под своими обломками всякие надежды на демократизацию и свободу? Чем, наконец, объяснить катастрофический разлад между русской традицией и модерном, не встречающийся в таких масштабах ни в европейских, ни в восточных культурах? Но эти вопросы уже не к китайскому профессору Ван Чжичэну, честно сделавшему своё дело и по-своему ответившему на поставленные для себя вопросы, а к будущим отечественным исследователям русской истории ХХ века.

Сейчас Ван Чжичэн работает над книгой по истории русской эмиграции в Харбине. В 2006 году увидела свет его книга о музыкальной жизни Шанхая, в работе книга по истории еврейской диаспоры в Шанхае. Планов на будущее у китайского исследователя много. Нам же остаётся только быть благодарными этому неутомимому исследователю истории русской эмиграции в Китае и пытаться донести результаты его работы до российских читателей.

Хочется надеяться, что эта уникальная книга будет закуплена крупнейшими библиотеками и будет доступна не только узким специалистам, но и всем, интересующимся историей и культурой русской эмиграции.

Новый журнал. Нью-Йорк. Кн. 256, 2009.

Ван Чжичэн в период работы над книгой

И. Ентальцева: Я читала некоторые книги по истории КВЖД, о русском Харбине. Написаны они русскими авторами и история русской эмиграции там представлена как-то по-другому, не так как у китайского профессора. Вот существовала русская периодика. Пусть она существовала на чисто дилетантском уровне: «И по-домашнему внимала». И пусть ее большей частью делали непрофессионалы. Но она очень теплая! И когда мы читаем воспоминания русских, которые родились или жили в Китае (несмотря на то, что жили они там в трудные времена), — это очень интересно! Китай вызывает интерес, и его любишь! А вот после прочтения книги Ван Чжичэна – нет! То есть человек провел исследование, но судя по этой книге, такое ощущение, что ничего хорошего от пребывания русских в Китае не осталось! Что это просто была какая-то такая мятущаяся и все более приближающаяся к жизни преступных группировок масса! У меня сложное отношение к этой книге, поэтому я не уверена, что смогу объективно о ней высказаться.

Л. Черникова: А мне, как исследователю, который «жизнь положил» на то, чтобы эту книгу перевести, кажется, как раз наоборот, — ваше мнение, пусть  негативное,  будет весьма интересным и важным!

Е.: Знаете, мне кажется, что эта книга была бы хороша как часть большого сборника, куда вошли бы и воспоминания русских о Китае… Я понимаю, что монография должна быть написана академическим языком, должна быть беспристрастной, но, тем не менее, после ее прочтения у меня много вопросов и эмоций накопилось. Когда вы переводили эту книгу, с самим автором вы были знакомы?

Ч.: Да, конечно!

Е.: Вы с ним подружились?

Ч.: Да, мы с ним подружились, он очень  нам помогал, он предоставил нам ряд важных сведений, которые не поддавались переводу. Часть материалов он заимствовал из китайских источников (большинство из них никогда не были переведены ни на один европейский язык), нам было очень сложно интерпретировать записанные иероглифами европейские фамилии, названия. Поэтому некоторые фамилии, особенно в последней части, мы просто не знали как перевести. Кто эти люди, о чем это вообще… Поэтому там, в тексте иногда в скобках стоят вопросы, или написано – «не интерпретировано». Но в целом он очень дружелюбно относится к русским, потому что он полжизни потратил на то, чтобы вникнуть в эту тему, прочитать и перевести русскую периодику. Здесь важно указать на то, что он все-таки завершил свое исследование ещё в конце 1980-х годов…

Е.: Это то же самое, что и  наши 1970-е — пик советского времени?

Ч.: Да. Книга вышла в 1993-м только благодаря тому, что автор был дальним родственником одного из крупных политических коммунистических деятелей в Шанхае, который и написал потом предисловие к книге (автор предисловия Ло Цзофэн, Luo Zuofeng, в 1993 г. возглавлял Бюро по религиям в Юго-Восточном Китае). Это предисловие, между прочим, мы тоже перевели, но его забраковало издательство. Оно не стало помещать это в книге – там цитировались документы партии, слова Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина, рассуждения о необходимости перестройки подходов к изучаемым темам, необходимости изучения разнообразных языков мира, в том числе и культуры разных народов, особенно если эти народы жили на территории Китая, Шанхая. Если бы не это предисловие, — то книжку бы зарубили, вообще бы она тогда в Шанхае не была опубликована! Поэтому тут надо понимать, в какое время вышла эта книга, и при каких драматических обстоятельствах чуть не был «зарублен» 10-летний труд нашего автора. Несмотря на эти обстоятельства, было бы интересно узнать ваше мнение – какое вы несоответствие нашли – в ментальности, в оценках и т. д. У нас совсем нет людей, которые могли бы интересно, критически, нетривиально подойти к теме. Лично меня как исследователя интересуют, например, разделы посвященные православию, быту и привычкам русских.

Е.: Но в книге-то этого почти и нет! Тут какая-то сухая статистика идет, а там ведь были прекрасные люди! А по поводу православия в Китае существуют исследования конца 1990-х – начала 2000-х годов. А у него не было возможности читать эти исследования, ведь книга вышла ещё в 1993-м году. То есть тех работ и исследований, которыми мы сейчас активно пользуемся, — еще не было.

Ч.: Да, верно. Правда, он успел в начале 1990-х в США в Гуверовский институт попасть. У него книга была уже в типографии, — он успел туда какие-то два-три кусочка вставить, но это, конечно, не спасло книгу – никоим образом. Для меня, как для переводчика, — был как раз наиболее интересен именно  вот этот китайский взгляд на русских. Там очень хорошо видно как китайцы относились и сейчас относятся к нам. И тогда и сейчас они нас не понимают! Они относятся к нам, если и не как к врагам, то,  как к чужакам! И сейчас такой глобальный вопрос в этой связи поднимается, — что собой представляют русские в мире? Кто мы такие? Мы – вечные маргиналы в чужих странах? Или есть шанс, что все-таки когда-нибудь нас поймут, и мы доживем до такого времени, когда не будем так сильно всех  раздражать!  И китайцев в том числе. Такой большой интерес в мире сейчас вообще к русским и к этой теме, — потому что мы в 1990-е годы вдруг получили возможность свободно ехать во все стороны! К счастью не только «новые русские» поразили весь мир. Русские, приехавшие в Китай,  — явили собой не самый плохой образец самоорганизации и устройства своего духовного мира.

Меня, как переводчика, абсолютно убило, что издательство всячески вычеркивало авторские комментарии (хотя их там и так совсем немного).

Е.: А может, в этой книге многое вычеркнуто? Ее сознательно «усушили»?

Ч.: Совершенно верно, многое вычеркнуто в результате редакторской работы! Примерно 2/3 книги осталось, а 1/3 – убрана совсем. Частично это было оправдано. Во-первых, у автора было много повторов. Так, автор начинал каждую главу, как говорится «от печки» — главы «Православие», «Военное дело», «Криминальная жизнь» и т. д. – начинал со слов: «с началом революции и гражданской войны в России состоятельный класс, буржуазия и т.д., гонимые Красной Армией….» – и вот эта фраза начинала каждую главу, что конечно, никак не сокращало объем повествования.

Е.: Есть такой тип учёных, которые могут только собрать какую-то статистику, а сами ее осмыслить или самостоятельно проанализировать, обобщить – не могут. Может быть, ваш автор – из таких?

Ч.: Вы знаете, это важный момент. Я бы его по-другому подала. В разговоре с автором книги выяснилось, что он сознательно пытался убрать свои собственные оценки. Потому что в Китае считалось (сейчас уже многое в этом плане изменилось), что если ты занимаешься исследованием, — ты должен представить факты, статистические данные, цифры, а свое мнение составит читатель. Это такие китайские «заморочки», связанные с ментальностью общей и научной культуры: я себя сознательно уничижаю, потому что имею ли я право судить о том, о чем веду повествование? Если хотите, это такая особая китайская позиция, которой хотят доказать прямо противоположное!

Мы все время критиковали автора за то, что у него практически нет никаких архивных данных, или они как-то странно завуалированы, ведь для нас, историков, документы – это то, что подтверждает факт документально. А он нам объясняет: в 1980-е годы в Китае были совершенно иные требования к исследованию, да еще к такому, как у меня. Раньше были другие стандарты. Когда он писал свою работу, только-только Культурная революция прошла, в 1981—1982 гг. был организован институт изучения Советского Союза, и он туда попал! В Китае существовала такая традиция, что исследователи не имели права ссылаться на архивы (кстати, тогда почти все архивы были закрыты, существовал так хорошо знакомый нам спецхран)! Ни в коем случае – даже если ты что-то там прочитал, сослаться на это не можешь, ты можешь, в крайнем случае, это изложить своими словами, но опять-таки ни на какой документ ссылки давать было нельзя! Тогда критически относились к архивным документам, поскольку они не были и даже не имели шанса быть опубликованными! Парадокс, но это было так. Если что-то было опубликовано в периодике, в каком-то журнале, в общем прошло через читательскую аудиторию, то это означает, что сама публикация и собственно исторический факт прошли наиболее объективную общественную цензуру. После чего автора публикации либо критиковали, либо хвалили. А если документы находятся в архиве – то исследователь не знал, какое к этому имеется официальное отношение. Причем, автор в разговорах с нами ссылался не то чтобы на коммунистическое прошлое, а вообще утверждал, что в Китае так считалось всегда! Например, он говорит: я столкнулся с огромным количеством документов — документы полиции, донесения, доносы осведомителей... Кстати, большинство китайских современных архивов заполнены доносами тех, кто когда-то «стучал» официальной власти на своих товарищей, а потом стал крупным партийным деятелем эпохи. Поэтому долгое время, и, кажется, чуть ли не до сегодняшнего времени, все это в спецхране так и находится! Поэтому, когда ты узнаешь, что какой-то великий деятель в русской эмиграции, оказывается, был «агентом» и доносчиком спецслужб, — английских, французских и так далее, — говорит автор, — не знаешь, как к этому относиться, как это интерпретировать! По его словам он старался вообще от этого отказаться, дистанцироваться от всяких оценок, — потому что если в этом разбираться, — работа затянется на десятилетия! К тому же, в большинстве случаев, он не знал, что потом, после отъезда из Китая, с этим человеком произошло!

Иными словами есть ряд моментов, которые нужно было понять, чтобы работать с этой книгой. Книга, безусловно, очень сложная! У меня к ней долгое время было весьма странное отношение, пока, наконец, не появились первые авторские ремарки и, пусть смутно, проявилось лицо автора, его китайская оценка русской колонии в Шанхае. Когда в книге, наконец, был «преодолен» период 1920—1936 гг., и когда автор начал «отходить» от своего первоисточника – альбома В. Д.  Жиганова «Русские в Шанхае», который, как известно, вышел в 1936 г. и который  китайский автор взял за основу своего повествования, Ван Чжичэн перешел на русские газеты, «начинив» альбом важными дополнительными сведениями из публикаций русской периодики. К тому же он широко пользовался и англоязычными, и франкоязычными газетами, а также китайской периодикой тех лет. Повторяю, автор провел грандиозную работу, но она была вторичной, учитывая жигановский альбом. А вот когда он взялся за период после 1936 года, — уже пошли авторские изыскания, его собственный, самостоятельный взгляд на события и их интерпретация. И вот, честно говоря, пока мы переводили первую половину книги,  я все время находилась в некоем раздражении. Ну что же мы, — думала я — с китайского переводим жигановский альбом обратно на русский язык! Не легче ли просто его переиздать на русском, — и не мучиться? Но в заслугу автора я ставлю еще один момент, — он ведь в канву своей монографии вплел огромное число русских фамилий, фамилий китайцев и иностранцев, так как всякий исследователь понимает, что крайне важно, если мы хотим воспроизвести события прошлого, показать это окружение, антураж, присутствие массы других людей!

В любом случае, работа над книгой была и трудной, и интересной! В ходе работы от моих китайских коллег я узнавала массу интересных вещей, которых не было в книге (в смысле объяснения тех или иных явлений китайского быта, каких-то необыкновенно интересных сравнений и сопоставлений с китайской жизнью прошлого). И тем более жаль, что некоторые из этих вещей были вычеркнуты редактором. И в этом смысле книга, безусловно, многое потеряла! Тут еще надо подчеркнуть, что Ван Чжичэн занялся совсем не той темой, какую требовали от него в те времена. В начале 1980-х годов, Китаю нужны были специалисты-русисты. Автор не раз говорил: «мне предлагали – пишите о Советском Союзе, делайте дайджесты из советской прессы, — переводите на китайский язык. А мне показалось это неинтересным, слишком политизированным. Я тогда понял, что это  не мое! А я хотел выяснить,  почему здесь было столько русских, и что они тут делали и чем занимались. Я помню свое детство, и что на шанхайской французской концессии жило огромное количество русских, причем они были очень разные, — было видно, что они из разных социальных групп, слоев и т.д. Что у этих людей разные доходы и воспитание».

Кстати, на мой взгляд,  одна из причин «бегства» Ван Чжичэна от политики, — то, что он и его родители сильно пострадали по время Культурной революции в Китае. Ему долгое время не давали вообще эту тему разрабатывать – «нет финансирования». Так он всё равно ходил в библиотеку и архивы как на работу – каждый день и сидел там с 9 до 17 -  полный рабочий день и свои деньги платил за ксерокопии, которые тогда крайне дорого обходились. И по субботам он работал, хотя в Академии общественных наук (ШАОН), куда он перешел, это был выходной день. Вот — пример подвижничества! Я впервые встретила человека, который целенаправленно и методично тратил годы на свое исследование. Это — настоящий ученый! Он 10 лет читал газеты и иностранную периодику, — это источники, которые рассказывали о жизни русских в Шанхае. Собственно говоря, эта книга –своеобразный дайджест периодики тех лет, плюс альбом Жиганова – который стал «стволом», основой этой книги.

Е.: Ну вы мне такие раскрыли сейчас глубины, что я даже не знаю, могу ли я критиковать человека, да еще и иностранца, который так отнесся к своему делу! Стоит ли  его ругать? Его и так китайцы в свое время ругали! Принесет ли моя критика пользу этому человеку? Книга – есть, она состоялась. Роль этой книги – вклад в общую историю русской эмиграции, что само по себе очень полезно. Настоящих монографий-то нет. Хотя  стиль книги и суховато-аналитический, книга не конъюнктурная, автору пришлось нелегко, ему нужно было пробиваться к своему читателю.  Мне кажется, автор полностью выложился! Единственное пожелание к будущим исследователям,  на основе этого статистического сборника  нанизывать уже настоящие реальные факты жизни русских в Китае. Я не специалист. Зато эта ваша книга меня подвигла на одну вещь, — я давно собирала материалы о «русских харбинцах» репатриировавшихся в Россию в послевоенные годы. Это интереснейший материал! И он лежал у меня несколько лет. А теперь я вплотную им занялась.

Ч.: Что же, если книга китайского автора заставила вас обратиться к своим материалам и записям, вызвала желание сказать свое слово по этой проблеме — я  только рада, значит и мы трудились не напрасно.

Раннее утро, обжигающий кофе и первый шаг из благодатного кондиционерного мира моей комнаты в ревущий сотнями тысяч мотоциклов город. Влажная атмосфера обнимает теплой, мокрой простыней, даже ветер обдувающий тело не приносит облегчения, а лишь усиливает ощущение сауны.

Снова жизнь, прохлада и шелест клавиш десятка компьютеров; прозрачные стены моего офиса-аквариума, бесконечные контракты-переводы-документы, и только вечером кружка пива под зажаренные куриные крылышки и неспешный разговор; читать, писать письма друзьям, да и вообще просто думать не хотелось совершенно. Интернет напрягал дурными новостями из России, телевизор журчал многоголосием певучих южноазиатских языков — в этом жарком душном мире я все больше и больше погружался в себя.

Рано встающий и рано засыпающий Ханой — причудливо сгрудившийся текст из древних иероглифов, написанных временем на земле, отвоеванной у медлительного могучего красно-бурого Меконга. Улицы его сплелись в нескончаемую нить, и почти невозможно отправившись по одной из них вернуться обратно туда, откуда начал свой путь.

По ночам стайки подростков устраивают гонки по лабиринту улиц, летят наперегонки по дорогам, отвернув у мотоциклов тормоза. Иногда вслед за ними летят полицейские — тоже на мотоциклах, но с тормозами и большими дубинками. На все это безобразие дидактическим взором смотрит каменный Владимир Ильич Ленин из центрального парка неподалеку от мавзолея где лежит его коллега Хо Ши Мин.

Может быть от липкой этой жары, а может от переутомления ночами ко мне стали являться странные видения. Свет. Яркий свет в комнате, все залито им, и я , открыв глаза, лежу и вижу как из-за занавески, топая босыми ножками, выходит маленькая, замусоленная девочка-вьетнамка лет десяти и останавливается у самой моей кровати. Я рывком поднимаюсь и сажусь на кровати, подобрав под себя ноги. Рот будто закатан глиной, и я молчу и смотрю, и девочка смотрит и молчит. Совсем не страшно, только я все никак не могу проснуться. А девочка глядит на меня грустными глазами и медленно тает в бликах лунного света на серебристой занавеске...

Странный сон. Он вроде бы и совсем не кошмар, нет в нем подкашивающего ватного ужаса, вот только просыпаешься от него другим, и весь мир, и белые занавески уже никогда не могут быть теми, какими были еще вчера. Видение повторяется и вот уже мир мой до краев заполнен этой ночью, и игрой лунного света в занавесках, и прозрачным взглядом девочки, что живет в моих снах.

Дядя Вова уже давно живет в этом мире, поэтому услышав мою историю, он не удивляется нисколько. Достает из необъятных карманов мобильник и подробно пересказывает мою историю своей жене — тете Чи. И на следующий вечер отель Пан Хорайзон встречает весьма необычного гостя — увешанный тяжелыми бусами, закутанный в бурую материю, по коврам топает буддийский монах прямиком в мой номер. Посмотреть какие обряды совершал он в моей комнате мне не дали, — не пустил дядя Вова, но в ту же ночь я спал мертвым сном и наутро проснулся с абсолютно чистым рассудком. Даже жара, показалось, стала меньше давить.

Прошел месяц. Улицы заполнил экзотический аромат цветущих вдоль дорог больших деревьев, по ночам ветер гулял над озерами и навевал прохладу. Я купил тяжелую «Хонду» и ночами носился наперегонки с дядей Вовой по дороге вокруг нового стадиона. Странная история с моими снами стала забываться, никто из моих знакомых не упоминал о ней, и я, признаться, был им за это благодарен.

Однажды вечером, у самого входа в «Пан Хорайзон» меня окликнул кто-то. Я оглянулся и отпрянул, с трудом узнавая окликавшего — напротив меня стоял тот самый монах, но в каком он был виде! Желтое лицо и ввалившиеся глаза выдавали тяжелую болезнь еще не до конца оставившую с трудом выздоравливающего человека. Высохший и весь какой-то жуткий смотрел он словно сквозь меня и медленно, с трудом выговаривал слова, смысл которых для меня был едва уловим.

— Мне нужно в твою комнату.

Что-то подсказало мне, что этому человеку нынче не до расспросов, и под удивленными взглядами портье мы прошли в номер. На этот раз я был в комнате и наблюдал за странными действиями монаха. Тот раскладывал по углам какие-то камни, жег благовония, кланялся и протяжно пел что-то. Потом достал небольшой деревянный алтарь с изображениями каких-то суровых китайского вида духов, поставил его на возвышение, возложил фрукты и зажег еще одну ароматную свечу. Затем повернулся ко мне. В руках у него был крошечный ярко расшитый мешочек на красной нитке. Он повесил мне его на шею, и вымученная улыбка скользнула у него на лице. Что-то сказал на незнакомом мне диалекте и пропал.

На следующий вечер ко мне без объявления явился дядя Вова. Сел, улыбаясь не только лицом и глазами, но как-то всей головой, разлил по стаканам «Мартель» и начал рассказ.

По древним, еще добуддийским верованиям вьетнамцев, у каждого места, где живут люди, есть дух-покровитель — Хозяин земли. Чтобы быть ближе к хозяину, каждый стремится жить на самой земле, из-за этого высотные дома долго были непопулярной в стране идеей. На месте отеля, где я жил теперь, когда-то было болото. Еще при французах здесь случилась беда, — за подрывную деятельность был расстрелян активист вьетнамского антифранцузского подполья. В разразившемся вскоре после этого голоде вслед за ним ушли его жена и малолетняя дочь. Некому было хоронить их, и некому было совершить обряды и воскурить благовония. Души их, долго ходили бесприютными по земле, покуда не набрели на место где упокоился когда-то их отец и муж. Хозяин земли выбрал меня наверное потому, что в незнакомой обстановке нервы мои были обострены до предела, я стал антенной, через которую единственно мог прорваться в наш мир потусторонний призыв о помощи, но вначале все вышло не так. Монах, не поняв, а может быть, не пожелав вникать в происходящее, в первый раз вместо обряда упокоения совершил обряд изгнания заблудшего духа из дома. В ярости Хозяин земли чуть было не убил его, наслав жестокую болезнь. В посту и молитвах монаху снизошло просветление и как только он смог встать с постели, то сразу же поспешил ко мне — исправлять ошибку.

Вот так-то, — вздохнул дядя Вова. Следующую мы пили не чокаясь, за несчастную эту семью, так долго искавшую покой.

Жара отпустила, наступил январь и еще до праздника Тэт я улетел в холодную белоснежную Россию. Перед тем, как покинуть мою комнату, я положил на алтарь свежих яблок, поставил новую свечу и оставил денег администратору с наказом алтарь сохранить. На счастье. И чтобы не сердить Хозяина Вьетнамской Земли.

Мне хочется, чтобы мои душевные переживания, изложенные в этих стихах, нашли отклик не только у наших соотечественников, проживающих в Шанхае, но и у китайцев, людей других стран, не безразличных к православной вере. Но особенно хочется, чтобы они нашли отклик в душах российских и китайских руководителей, которые могут и должны решить проблему православных храмов в Шанхае.

Нина Андреевна Сытенко

Стихи Н.А. Сытенко

Письмо мэру Шанхая (1)

Православную церковь хотелось найти,
Поклониться распятью Христа
И губами шепнуть: Сохрани, помоги,
Знаешь сам, как жизнь не проста!

Собор кафедральный
Нас встретил поблекший и серый,
Нет символики изначальной,
Вместо золота — купол белый.

Во дворе суетились в халатах
То ли медики, толь повара,
Посмотрели на нас виновато,
И поспешно ушли со двора.

Обошли мы здание храма,
Только стало нам ясно потом,
Дверь вела в суету ресторана,
Нет людей там с нательным крестом.

Город чистый, красивый и статный
Есть, где вкусно поесть и попить.
Нет для русских людей только храмов,
Чтоб молиться, чтоб души лечить.

С детства врезались в память слова:
Мы с китайцами — братья навек!
Братья, разве я не права,
С верой крепче, сильней человек!

г. Шанхай, 8 июня 2008г.

Письмо мэру Шанхая (2)

Российские церкви в Шанхае меня удивили.
Напомнили детство и храм, что у школы стоял.
Тот самый, откуда нередко зерно вывозили,
А старенький купол грачей на совет собирал.

То время ушло, мы все сделали сами.
Так народ захотел, никого не просил
И сверкают теперь куполами
Наши храмы Великой Руси.

Храма нет — не беда, я себе здесь не раз говорила.
Возведи храм в душе и не надо роптать.
Но лишь в церкви растет многократно душевная сила,
А от звуков под сводами сходит на нас благодать.

Консул выделил угол для церкви, спасибо.
И отец Алексий ревностно служит для нас.
Но глазам, тем что видят казенные стены,
Так хотелось взирать бы на иконостас.

Шанхай величавый, красивый
Тебе б русских храмов всю прелесть вобрать.
У шанхайского мэра я бы все же спросила:
Долго будут они в таком виде стоять?

Будет день, у российских церквей купола засверкают,
Чтоб добавить Шанхаю еще красоты!
Уезжаю домой и с надеждою здесь оставляю
Я частицу несбывшейся светлой мечты.

г. Шанхай, 16 июня 2008г.

«Троица» в российском консульстве

Столько китайцев здесь еще не видала,
Нарядная «Троица» смогла их привлечь.
Хотелось спросить: Да туда ль я попала?
Но вскоре услышала русскую речь.

Отец Михаил и диакон Евангел,
Почтенные люди китайской земли,
При возрасте мудром, достойно и важно
Всю службу с отцом Алексием вели.

Символика праздника — многоязычье,
Во всей полноте проявилася в нем.
Для веры язык не имеет различья,
И каждый молитву читал на своем.

Сегодня и пение было прекрасно
У звуков сменились окраска и тон.
Вот юноша с певчими, строго и ясно,
Украсил молитвы его баритон.

Всем на память вручили голландские розы
Вот у «Троицы» был какой чудный конец.
Только вдруг у меня появилися слезы,
С грустью вспомнила наши полынь и чебрец.

г. Шанхай, 26 июня 2008г.

© Сытенко Н. А.
© РКШ