М.Кичигин. Певички. Из собрания ЯХМ

Дружба с художником М.А.Кичигиным. Замечательный русский художник М.А. Кичигин попал в Китай, как и многие, в годы гражданской войны. До этого он преподавал в Екатеринбурге в художественном училище. Он был старше Павла Северного на 17 лет, но это не помешало им подружиться еще в Харбине, где Кичигин основал студию «Лотос». Кичигин был прекрасным художником-портретистом. Кочуя по русским городам Китая со своими выставками, Кичигин приехал в Шанхай и был очарован этим городом. Этому способствовал также финансовый успех выставки, его картины были прекрасно приняты русской и иностранной публикой. Так художник решил остаться в Шанхае.

Став популярным живописцем в этом многонациональном городе, он завел большую мастерскую, где периодически «квартировали» его друзья и приятели, переселяющиеся из Харбина в Шанхай в поисках счастья. Не исключено, что П.Северный мог воспользоваться гостеприимством М.А.Кичигина в 1933 году, когда появился в Шанхае после путешествия по северным провинциям. Поскольку М.А.Кичигин был одним из основателей и даже стал председателем содружества «Понедельник», связь между этими людьми очевидна. Еще в 1930-м году, во время одной из самых нашумевших кичигинских выставок, П. Северный поместил свой репортаж с вернисажа в газете «Слово»:

М.А.Кичигин

«…Вчерашний вернисаж, собравший большое количество зрителей всех национальностей, а также количество уже проданных полотен свидетельствуют об интересе, проявленном к творчеству нашего соотечественника. Прямо напротив входа на драпировке висит красочная, написанная в «малявинских» тонах, композиция, изображающая крестьянскую свадьбу на Урале. Краски взяты полной силой, крайне смело и как в то же время они гармоничны. А слева сгруппированы портреты, каких, наверное, уже давно не видел Шанхай. Здесь мастерство художника сказалось вовсю, забываешь, что находишься в комнате и чувствуешь себя на одной из больших столичных выставок…

Крайне изящны по рисунку и благородству линий портреты сангиной и углем. Это изящество линий и мастерство рисунка мы видим и в многочисленных этюдах тела. Эти «ню» набросаны уверенной рукой мастера, не стесняющегося позой и ракурсом, и свидетельствуют о громадной школе, пройденной художником.

Прелестны по своему тону и своеобразности этюды из монгольской жизни. Правая стена вся занята пейзажем. Китай здесь изображен ярко и колоритно, полотна насыщены светом и залитым солнцем. Останавливают на стене глаз группа джонок, ярко освещенных вечерним солнцем. Хороши по колориту и настроению виды Цинанфу и старых китайских монастырей.

Художником проделан колоссальный труд, собран громадный материал и жалко, что условия эмигрантской жизни и необходимость постоянно думать о заработке не позволили ему еще претворить этот материал в большие самостоятельные произведения. Это стремление художника к самостоятельности мы видим в довольно многочисленных графиках в русском стиле, которым он посвящал с очевидной любовью свои немногочисленные  досуги».¹

В коллекции уцелевших картин из собрания П.Северного есть замечательный этюд кисти художника М.Кичигина «Голова китайца». Этюдов этой работы художника известно несколько, но в собрании Северного – лучший. Этот рисунок был подарен П.Северному автором. Эта картина пережила тяжелое время японской оккупации в Шанхае, годы войны, время гражданского противостояния в Китае после 1945 года, переезд в СССР, почти 20-летнее хранение в сарае у чужих людей…. И это – своего рода символ нерушимости дружбы и поддержки художника и писателя, о чем рассказ впереди…

В своих ранних произведениях П. Северный часто рисует мир, влияющий на формирование  культурного образованного человека, за то, что составляет в конечном итоге его мировоззрение и представление о счастье. Мир героя показан через окружающее: «…Внутренняя обстановка говорила об изысканности и вкусе хозяина. В комнате было много картин, две из них почти во всю стену. На стенах висело старинное китайское оружие…. В углу, задрапированном шкурой тигра, стоял рояль, а рядом на точеных подставках тяжелые шандалы со свечами. Сервировка стола, где хрусталь в серебре и фарфор чередовались, создавала ласкающие глаз блики. В библиотеке были книги русских классиков и новейших писателей, а также всевозможные иллюстрированные журналы на разных языках. В доме не было электричества… Тем не менее, в кабинете хозяина был особенный простой уют. Во всем чувствовалась жизнь человека с тонкой душой» [изложено с купюрами, из книги «Озеро голубой цапли»].²

В представлении П.Северного современный «рыцарь без страха и упрека» должен быть окружен живописью, тесно связан с литературой, с природой, которая дополняет и наполняет жизнь человека. У него есть свой кодекс чести, благородное отношение к женщине (пусть даже не самого достойного поведения)… Здесь отражены образы наивного детства с рыцарскими представлениями о благородстве и чести, нечеткие мечты о богатстве и комфорте, и – отсутствие всего этого в реальной жизни. Интересно, что эта воображаемая писателем обстановка и жизнь  мужчины-борца – те самые, к которым он сам стремился, и которым, возможно, сам он старался соответствовать. Ибо вне представления о добре и зле и без умения определить ориентиры не может сложиться художник.

Знакомства с известными людьми. 1935-й год стал рубежным еще и потому, что в Шанхай приезжают мировые знаменитости: в феврале – знаменитый пластический хирург и автор популярной теории по омоложению человечества доктор С.Воронов (прототип профессора в «Собачьем сердце» М.Булгакова);

В марте — многоликий артист, исполнитель песенок города и толпы Виктор Хенкин и известнейший композитор Оскар Строк;

Мей Лан-фан

В августе – знаменитый китайский артист Мэй Лан-фан, который только что вернулся из мирового турне, начавшегося с гастролей по СССР. На встрече в совконсульстве Шанхая Мэй Лан-фан благодарил за прием, который был ему оказан в СССР, и ту помощь, которая была проведена советским правительством в деле популяризации китайского искусства.³  Надо отметить, что в те годы большинство китайцев, даже политиков, почти не отличали русских по политическим убеждениям: советские, белоэмигранты, безгражданские, принявшие другие подданства – русские для них были едины. Возможно, поэтому после гастролей по СССР Мэй Лан-фан так сдружился с русскими в Шанхае: и советскими, и несоветскими. Свободно владевший английским, Мэй Лан-фан легко общался с иностранцами в Шанхае, вел жизнь на широкую ногу, сделавшись «шанхай»-лендером, осев в Шанхае и поселившись на территории французской концессии (как раз недалеко от особняка, который снимали Северные-Ольбрих);

В сентябре  Шанхай посещает знаменитый художник, философ и археолог Н.К.Рерих (с которым у Павла Северного завязалась переписка и личные отношения, о чем чуть ниже);

В ноябре в Шанхай с гастролями приезжают Кира и Борис Лиссаневичи (хореографический дуэт, артисты русского балета С.П.Дягилева), с ними «хламисты» устроили большой вечер;⁴

В декабре в Шанхай прибывает А.Н.Вертинский, который был совершенно очарован городом и большущей русской колонией, заявив:  «Русский Шанхай – кусочек старой России. Я нашел в русском Шанхае то, что потерял 17 лет тому назад».⁵ Певец так тепло был принят русскими шанхайцами (а позднее – русскими харбинцами), что решил остаться на Дальнем Востоке еще на некоторое время. Известно, что «хламисты» устроили встречу с А.Н. Вертинским в Шанхае 4 декабря 1935 года. Относительно общения Северного  с Вертинским подробностей, увы, нет, но сын писателя -  Арсений Павлович помнит, что А.Н. подарил Северному свою фотографию с дарственной надписью, которая хранилась в семейном архиве.

А 30 декабря 1935 г. все шанхайские газеты взорвались новостью: «Ф.И.Шаляпин едет с женой и дочерью на Дальний Восток»! (приехал в Шанхай 20 января 1936 г.). П.Северный в числе других избранных из художественной богемы Шанхая встречал семью Шаляпиных на пароходе. Шаляпин направлялся на гастроли в Японию, был подписан контракт. По просьбе харбинцев и шанхайцев великий русский певец согласился после японских гастролей провести два концерта в Шанхае и Харбине. Во всех шанхайских газетах – русскоязычных, английских, французских, китайских приезд певца приветствовался самым восторженным образом. П.Северный опубликовал в газете несколько строк, посвященных Ф.И.Шаляпину под названием «ЕМУ».⁶

Павел Северный под впечатлением от встречи с Шаляпиным на следующий день опубликовал небольшое эссе «Руки Шаляпина».⁷  В семейном архиве отыскалась вырезка из этой газеты. Вот текст этого эссе (в сокращении).

Ф.Шаляпин. Портрет работы шанхайского художника А.Ярона, 1936

«Федор Шаляпин. Величественность и  простота во всем облике. Оживший богатырь русской былины. В облике Шаляпина предельное благородство и возвышенность души утончают мощь физической силы. Такими были колоссы в прошлой России. Высокий. Упруго-стройный. Все движения подчеркнуто музыкальны и гибки. В облике Шаляпина сильнее всего поражают лицо и руки. Скульптура головы создана природой и жизнью, она почти всегда откинута назад. Смелые черты лица. Только жизнь имела право на этом лице провести линии морщин. Вдохновенное лицо. Иней пережитых метелей блестит в прядях волос. Глаза Шаляпина смотрят из глубоких орбит, сквозь кустики бровей. Когда смотришь в них, они удивительно колдуют теплом и лаской души. Эти глаза видели в своей жизни страдание и радость. Рассудок научил их подчинять и повелевать. Но рассудок не смог заставить их потерять способность нежно, по-детски, смеяться. Такие глаза в обычной жизни не умеют лгать. Они нежны и ободряющи, когда искренне заинтересованы. Они жестоки и уничтожающи, когда безразличны. Улыбки на лице Шаляпина живут самостоятельной жизнью, мускулы рождают их жизнь. Улыбки оживляют рисунок ролей, оттеняют волю, заканчивают все контуры…

Но лицо, глаза, губы без рук Шаляпина не дают полноты и законченности его образа. Его руки буквально ошеломляют, потрясая своей непостижимой силой жизни. Движения пальцев завораживают. На первый взгляд, это холеные руки аристократа, в любой момент могущие стать руками музыканта. Порой в руках уверенность и цепкость скульптора. Они научены всегда добиваться победы, в них есть, пожалуй, даже что-то хищное. Эти руки способны также крепко держать топор. Чувствуется, что они выдержали суровый экзамен, предъявленный жизнью…

Руки – зеркало души. В облике Шаляпина руки запоминаются прежде и сильнее всего, ибо в них отражение его настроений, иллюстрация его мыслей и слов. Страдание опутывает их шнурками вен. Радость разглаживает эти путы. В этих руках – душа артиста. Они создают предельный облик гения, соединяя артиста и человека. Произведения его рук нельзя перечесть. Разве забывается крестное знамение, конвульсивное трепетание пальцев умирающего Бориса Годунова? Разве кто-нибудь способен повторить хохот рук торжествующего Мефистофеля? А лукавая хитрость в руках Дона Базилио?.. В них, и только в их власти чеканка гениальных образов Шаляпина. А в жизни? Разве их жесты, гипнотизируя, не помогают рассудку перечитывать души людей?

Эти руки создают мастерство его грима. Можно не видеть лица, не обязательно слышать слова, но достаточно видеть только руки, чтобы знать настроение их господина. Достаточно увидеть руки Шаляпина только раз, чтобы навсегда сохранить их в своей памяти. Руки Шаляпина помогают постичь и понять его гениальность».

Ф.Шаляпин и шанхайская богема

Представители шанхайской богемы сумели не только встретиться с Ф.И.Шаляпиным в январе 1936, но и завязали настоящую дружбу с ним после возвращения певца из Японии. Так, в семейном архиве А.П.Северного отыскалась и уникальная групповая фотография участников объединения ХЛАМ с Ф.И. Шаляпиным.

На фото по порядку — Северный П.А., писатель, актер, художник; Петров А.В. (Полишинель), журналист; Элиров Э.И., балетмейстер русского балета; Шаляпин Ф.И., певец,  актер, реформатор оперной сцены; Ганина А., солистка балета; Спургот М.Ц., поэт; Кудинов Г., руководитель театра оперетты; Дьяков П., драматург и артист.

Знакомство и переписка с Н.К.Рерихом. Имя Н.К.Рериха довольно тесно связано как с Дальним Востоком, так и с русской эмиграцией. Известно, что он дважды приезжал на Дальний Восток с экспедициями: в 1927—1929 гг.,⁸ и в 1934—1935 гг. Поэтому приезд знаменитого художника и археолога довольно подробно освещался в харбинской и шанхайской прессе.⁹

Вообще, в 1920-е и первой половине 1930-х годов молодая активная часть эмиграции была озабочена поиском путей создания нового человечества, что довольно тесно смыкалось с идеей Н.К.Рериха о создании в Тибете или в Центральной Азии¹⁰ новой страны с новыми гражданами мира, объединенными идеями культурного сотрудничества и мирового искусства. Так, на заседаниях «Понедельника» активно обсуждались книги Рериха, например «Сердце Азии», в которой он описывал свою 3-летнюю экспедицию по Тибету и Центральной Азии.  Беспокоились эмигранты и известиями, получаемыми с родины, в которых освещались будни великих строек, и то обстоятельство, что в новой России не всегда целесообразным считалось хранить картины прошлого, например, панно Рериха, которое было изрезано на холст для учеников академии искусств.¹¹

В уже упоминавшемся первом сборнике дальневосточных писателей «Врата» в беллетристическом отделе был напечатан очерк “Последней Азии” П.К.Портнягина, которое было посвящено описанию путешествия, проделанного автором в 1926-28 годах вместе с Н.К. Рерихом по  Монголии и Тибету. Вещь была написана очень просто и бесхитростно, и многие ее страницы, повествующие о мытарствах, пережитых экспедицией в пустынях и горах, где редко ступала нога человека, захватывала читателя…. Однако даже упоминания о Павле Северном там нет.¹²  Вероятно, Павел Северный хорошо был осведомлен об экспедициях художника и о его философско-экспериментальной работе, но вряд ли сам мог принять участие в ее работе. В книге сына художника, Юрия Рериха, сохранилось достаточно подробное описание набора в экспедицию в Монголии (1925—1928 гг.): «Кто-то распустил в городе и его окрестностях слух, что «американской экспедиции требуется 900 человек». Они шли валом — безработные рабочие, сибирские казаки, бывшие монгольские солдаты и китайские кули. Все они уверяли нас, что им нечего терять, нечего оставлять, что жизни большинства из них полностью разбиты, и что они желают принять участие в научном приключении. Мы отослали назад большую часть наших посетителей и наняли лишь шестнадцать стойких монголов, чье прошлое и настоящее мы смогли установить у местных жителей».¹³

Из переписки с Арсением Северным: «Как папа познакомился с Рерихом, — точно не знаю. Он ездил к нему, был с ним в какой-то экспедиции, потом была переписка между ними (7 писем). Также он получил несколько книг от него в подарок. Так как в СССР Рерих был запрещён, то перед отъездом [в СССР – Л.Ч.] папа подчищал переписку, перечитывал письма с Шаляпиным, армейские фотокарточки (все порвал). Я хорошо помню его слезы…». Арсений Павлович также припомнил, что отец ездил на встречу с Н.К. и Е.Н.Рерихами на большой пароход в порт.

В рассказе Елены Виноградовой есть интереснейшее свидетельство о дружбе Северного с Рерихом: «… довелось дружить с ним, путешествовать, проводить бессонные ночи за беседой у костра», — цитирует слова Северного Е.Виноградова. И далее его же признание: « У меня хранились десятки писем Рерихов, но, увы, при выезде из Китая дорогую мне переписку китайцы уничтожили, как и уникальную коллекцию книг... да и мои собственные произведения пострадали. Несколько экземпляров удалось вывезти тайком. Любопытную вам «Косую Мадонну» и эти письма сын Арсюша спрятал под своей рубашкой, так и провез через кордон...».¹⁴

Однако в 1935 году отъезд Павла Северного из Шанхая в экспедицию Н.К. Рериха был совершенно невозможен, что прослеживается по периодике (по числу публикаций и выступлений в Шанхае), когда же он мог поехать с ним в экспедицию? Давайте разберемся.

Если присутствие Павла Северного в монгольско-маньчжурской  экспедиции 1920-х годов мы подвергаем сомнению, тогда, все-таки – вернёмся к варианту участия его в экспедиции середины 1930-х годов. Известно, что 2 и 5 июня 1934 г. Н.К.Рерих выступил перед членами харбинского литературного кружка «Чураевка» с докладом «Несение света» — о культурных задачах русской эмиграции (о чем шанхайских чураевцев тут же известили из Харбина, и на заседаниях в Шанхае этому докладу было посвящено несколько заседаний). Можно предположить, что вдохновленный словами Рериха молодой писатель, бросив все, ринулся в Харбин на встречу с Учителем. Но такое предположение тоже не выдерживает никакой критики: 1933—1934 гг. – самые трудные в биографии П.Северного, ибо он только что добрался до Шанхая, необходимо было искать работу, устраиваться с жильем, завершить и издать повесть «Косая Мадонна» (вышла в конце 1934 г.). Хотя нашему герою было уже 34 года – нельзя исключать того, что существовала угроза мобилизации его в японские отряды Маньчжурии, а то и  угроза ареста и заключения, так как писатель совсем недавно наверняка покинул Маньчжурию нелегально, чему свидетельством его пеший переход…. То есть, вряд ли он мог поехать в Маньчжурию для встречи с художником и его экспедицией…

Н.К.Рерих. Великая китайская стена. Из собрания ГМВ, 1930-е гг.

К тому же сам Рерих неожиданно для себя оказался в опале, под градом резкой критики со стороны харбинской эмиграции. Обнаружив разброд среди «светлых» русских эмигрантов, Н.К.Рерих постарался объединить русских вокруг культурных идеалов. Так, он приобрел печатный  орган, газету «Русское Слово», для отделения Русского Общевоинского союза. Однако убеждения Н.К. были явно шире местнических интересов и убеждений военных и гражданских руководителей эмиграции: он не видел различия между белыми русскими и новым полувоенным японским порядком, не видел различия между военной доктриной японцев и их «культурной миссией в Азии». Поэтому он сделал ряд тактических ошибок: в ноябре 1934 г. присутствовал на открытии политехнического факультета Института Св. Владимира (прояпонского учебного заведения), а накануне встретился с императором Маньчжоу-ди-го — Пу И. С середины ноября тон харбинской прессы сменился с восторженного на злобный. Начали печататься статьи, тон которых все повышался, пока не дошло до откровенных «разоблачений»: Рериха объявляли масонско-розенкрейцерским императором Сибири, перевоплощением Сергия Радонежского, правящим на средства американско-еврейско-комму-нистического капитала, главою Коминтера и Фининтерна, и даже Антихристом.¹⁵  Обструкции подвергся Рерих и в связи с выдачей ему японцами своего рода «охранной грамоты» на проведение экспедиции в Маньчжурии и Монголии.¹⁶

Не понравилось в Харбине и Шанхае также и то, что Рерих обрушился с критикой на книгу популярнейшего европейского писателя-эмигранта — автора десятков романов И.Ф. Наживина, назвав книгу откровенно вредной.¹⁷  Разбору произведения Наживина и осуждению книги вслед за Рерихом,  было посвящено заседание «понедельниковцев» в марте 1935 г.¹⁸ То есть основные идеи Н.К. Рериха понедельниковцы приняли безоговорочно.

Маршруты второй экспедиции Н.К.Рериха проходили по территории Внутренней Монголии, расположенной в северной и северо-восточной части современного Китая. Помощниками его из эмигрантов выступили Т.П. Гордеев, А.А.Костин, В.И.Грибановский. Экспедиция была досрочно прекращена американцами (они прекратили ее финансирование) в связи с активной ролью Рериха в политической жизни эмигрантов на Дальнем Востоке. В сентябре 1935 г. через Шанхай (там пробыли с 20 по 24 сентября) пароходом Рерихи отправились обратно в Индию.  Возможно, и скорее всего, именно в Шанхае и произошла личная встреча П. Северного и Н.К. и Е.К. Рерихами.

В США хранится архив Рерихов, который исследовал В.А.Россов. В архиве отложилась также переписка Рериха и сотрудников музея с деятелями русской эмиграции на Дальнем Востоке, такими, как А.А. Ачаир (Грызов), Г.К. Гинс, С.И. Зенкевич, В.Н. Иванов, архиепископ Мелетий (Заборовский), архиепископ Нестор (Анисимов), В.К. Рерих, А.П. Фридландер, Г.И. Чертков, П.А.Чистяков и другие. Архивные материалы дополнены подборкой газетных статей из дальневосточной прессы о пребывании Рериха в Японии и Маньчжурии.¹⁹

В путешествиях и поездках Павла Северного много неясного и относится к области мифологии, по крайней мере, что касается экспедиций Н.К.Рериха. Однако вот что отложилось в семейном архивные А.П. Северного, который прислал нам автобиографическое эссе писателя, где, в частности, написано: «Живя в Шанхае, я часто кратковременно посещал Японию, Индокитай, Индию, Гонконг и Европу. Путешествия давали мне возможность встречаться с очень интересными людскими характерами, и некоторые такие встречи обогащали меня познаниями… Памятна краткая встреча с Рабиндранатом Тагором, и самое для меня ценное – личное общение и переписка с Н.К.Рерихом, позволившая почувствовать и сохранить в памяти его мудрость мыслителя и художника и написать повесть о Шамбале под названием «Легенда о Таинственном храме жизни»».²⁰ Добавим, что благодаря смелому мальчишескому поступку Арсения-подростка, вывезшего на свой страх и риск переписку отца с художником, сегодня мы имеем два письма Н.К. Рериха, адресованных Павлу Северному.

Письменная благодарность великого художника Н.К.Рериха стала наивысшей оценкой писательской деятельности Павла Северного. «У П.Северного есть наблюдательность, есть любовь к красоте, заставляющая его подчас «перерисовывать» свои ярко-выписанные картины. Его творчество, вообще, — это рисование, и он принадлежит к тем художникам, для которых внешние эффекты и красочность декорации важнее внутренней правды. Это не упрек автору: каждый писатель должен иметь свой стиль, — этим самым он утверждает свое существование на книжных полках библиотек» (Н.Р.).²¹

По меткому выражению художника Маковского, Рерих был «мечтателем о прошлом»,((Маковский С. Силуэты русских художников. М., 1999. С.81, 91.))  вероятно, мыслящим другими категориями – высшего порядка, мало разбирающимся в реалиях той жизни, в которой ему пришлось жить самому. Он был именно мечтателем, и как это похоже на мировоззрение Павла Северного! В одном из рассказов устами одного из героев он говорит: «Научимся ли мы когда-нибудь не делиться на красных и белых, на бедных и богатых, на власть и народ, на сильных и слабых? Когда же мы станем просто людьми, чтобы созидать, творить, стремиться стать лучше и духовнее?». Такие же мысли, только в другой стилистике и более сложно выраженные, имеются в письме  Н.К.Рериха Духовному Содружеству В Шанхае (в сокращении и редакции):

Н.К.Рерих

«NRM. Машинописная копия. Копия: РЦНК.

Дорогие друзья, вы чувствовали, что некоторые мои листы имели отношение и до ваших обстоятельств…. Всякое уныние обычно возникает от недостатка творчества, скажем вернее, добротворчества…. В творчестве даже самые трудные обстоятельства проходят незаметно. Также необходимо и сердечное руководство, а вы его имеете.…

…Хотя бы самое простое благоразумие требует от людей соблюдения чистоты мыслей. Ведь в чистоте мысли нет ничего ни сверхъестественного, ни отвлеченного. Мысль действенна более слова. Мысль творяща, и потому она является рассадником добротворчества или злоумышления. Человек, вложивший злую мысль, не менее, если не более ответственен, нежели производящий злое действие. Найдите слово самое доходчивое. Всякое доброе семя рано или поздно процветет, и не нам судить о том, когда и как должно расцвести добро посеянное. Сеятель должен сеять и не воображать себя жнецом. Сожнет тот, кому будет указано приступить к жатве. И никто не скажет, что прекраснее: посев или жатва. От посева рука устает, и в жнитве спина утруждается. И то и другое – в поту, в труде. Но радостны эти труды, ибо в них полагается утверждение блага…

Люди особенно часто вредят и себе, и всему окружающему, допуская злоречие и глумление за спиною и подло, тайком. При случае поясняйте людям, что всякое злоречие и глумление удесятеренно обернется им же, в самую неожиданную для них минуту, когда, может быть, они находятся в иллюзии победы. Как часто люди воображают свое победительное благополучие именно тогда, когда они находятся уже на краю вырытой ими самими же пропасти. Но там, где сердце чисто, где оно было раскрыто перед Господом, …там не может быть темных зарождений.

...Сумейте не только почитать, но и сердечно любить, именно в любви и преданности вы не допустите умаления или глумления. Каждый глумящийся уже предатель. Вы же должны уберечься от всякого предательства, ведь оно, как темная отрава, заражает весь организм. Не преувеличим, если скажем, что большинство человеческих болезней и несчастий происходит от предательства и прочих низких и грубых выявлений. ...Странно подумать, что еще и сейчас люди думают, что мысли их могут быть тайною, а ведь нет ничего тайного, что бы ни стало явным. А сейчас это обнаруживается как-то особенно быстро. И злобный бумеранг как-то особенно сильно и быстро ударяет метнувшего его. Разве не прискорбно видеть метателей зла, которые в каком-то безумии мечут отравленные стрелы и сами корчатся от разбросанного яда своего.

Очаги добротворчества нужны так же, как врачебно-санитарные учреждения (повсюду жалуются на отсутствие достаточных санитарных мероприятий). Так же точно следует стремиться к тому, чтобы очаги добротворчества умножались на благодатных основах... Содружество есть сотрудничество, а сотрудничество есть общая песнь труду и творчеству. Молитва о творчестве будет сильна и благодатна. Да снизойдет благодать и благословение Преподобного Сергия на вас во всех светлых трудах ваших. Духом с вами, Р. 24 августа 1935».²²

Павел Северный встречался  и дружил с писателем Лу Синем, известна его многолетняя дружба с выдающимся китайским художником Лин Фонмином. Был очень дружен с шанхайским оперным басом В.Г. Шушлиным, был знаком с А. Вертинским и очень дружил с композитором С.С.Аксаковым (правнуком писателя С.Т.Аксакова). Близкими друзьями его помимо  М.А.Кичигина, были также художники А.А.Ярон, И. Герасимов, М.Домрачёв, Н.К. Соколовский, Л.В. Сквирский, А. Пакидов и другие.

Продолжение следует…

Примечания:

1. Выставка М.А. Кичигина //Слово, 9 февраля 1930 г. – С.9.
2. Описание обстановки таежного жилища одинокого героя на лесной концессии из повести П. Северного «Озеро голубой цапли». Шанхай, 1937 г.
3. Прием в честь Мэй Лан-фана //Вечерняя Заря, 15 августа 1935. – С.4.
4. Кира и Борис Лиссаневич о вкусах балетоманов Европы и Д.Востока //Шанхайская Заря, 13 ноября 1935 г. – С. 4. Для непосвященных: Борис Лиссаневич стал затем большим человеком в Непале, стал министром культуры при молодом короле, сделал большую карьеру.
5. Русский Шанхай – кусочек старой России. Вертинский нашел в русском Шанхае то, что потерял 17 лет тому назад //Слово, 11 декабря 1935 г. – С.6.
6. Ему // Новости дня, 20 января 1936 г. – С.1. Из личного архива Арсения Северного
7. Руки Шаляпина //Шанхайская Заря, 23 февраля 1936 г. – С. 1.
8. В. А. Росов. Маньчжурская экспедиция Н. К. Рериха: в поисках «Новой страны». — Журнал «Ариаварта», № 3, Санкт-Петербург, 1999, с. 19.
9. Беседа с Н.К. Рерихом //Шанхайская Заря, 14 июля 1929 г. – С.9.
10. На заседании «Понедельника» //Слово, 15 января 1930 г. – С.9.
11. Панно Рериха изрезали на холст //Вечерняя Заря, 11 июля 1933.  С.3.
12. «Врата». 1-я Книга Дальневосточных литературно-художественных сборников объединения «Восток» //Шанхайская Заря, 17 апреля 1934 г. – С.5
13. Н.К.Рерих // Режим доступа: Wikipedia.ru
14. В прошлое — на трамвае. В гостях у сына писателя П.А. Северного. // Подольск. Режим доступа: http://subscribe.ru/archive/country.msk.podolsk/200607/12101613.html
15. Материал из Википедии
16. Токио об ак. Рерихе. Важный документ японского министерства ингостранных дел //Шанхайская Заря, 17 марта 1935 г. – С.9.
17. Н.К. Рерих о книге Наживина «Евангелие от Фомы». //Шанхайская Заря, 20 марта 1935 г. – С.5.
18. У «Понедельниковцев». // Шанхайская Заря, 20 марта 1935 г. – С.5.
19. В.А.Росов. Маньчжурская экспедиция Н.К.Рериха 1934—1936 годов. Материалы архивов США. http://www.aryavest.com/work.php?workid=11; Опубликовано: журнал Российской Академии наук «Новая и новейшая история». 2005. Июль-август. № 4. С. 184-189.
20. Из автобиографического эссе П.Северного (из архива Арсения Северного), с. 8. Повесть «Легенда о Таинственном храме жизни» была опубликована в журнале «Современная женщина», № 1, Шанхай, 1937 г.
21. Печ. по: Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция…. Указ. соч. С.272.
22. Письмо Н.К. Рериха Духовному Содружеству В Шан¬хае (в сокращении и редакции). Режим доступа: http://svitk.ru/004_book_book/10b/2184_rosov-ekspedicii_reriha2.php#_Toc8632 9616

Шанхай был в культурном отношении городом своеобразным. Здесь культура и литература не рассматривались всерьез, так как это был и есть город деловой, финансовый и экономический. В лучшем случае, культурные мероприятия смотрелись лишь как средство развлечения живших за пределами «культурного мира» европейцев. Все изменилось с приходом в город русских переселенческих волн, особенно в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Русские внесли в жизнь Желтого раскаленного Вавилона движение творческой энергии и небывалого энтузиазма.

.

Пускай мои стихи не создадут эпохи,

В них нет ни новых форм, ни жгучих откровений;

Я собрала печаль, мечты, сомненья, вздохи

Трагично гибнущих со мною поколений.

                    Всех тех, кто воспринял в своеобразной раме

                    Культуры попранной развенчанное слово

                    И выброшен со мной бурлящими волнами

                    В мертвеющую гладь недвижного былого…

В нем только те слова и те переживанья,

Что в городах родных, среди родных просторов

Вобрали с воздухом мы в детское сознанье

В журчаньи медленном обычных разговоров…

Александра Паркау «Огонь неугасимый»

Многие литературно-театральные кружки носили названия дней недели, по дню периодических еженедельных собраний. Так, в Шанхае появилось и действовало Содружество художников, писателей, музыкантов и артистов «Понедельник»; существовало, основанное Русским Общественным Собранием, общество «Вторник»; клуб развлечений ХЛАМ собирался в среду и иногда именовался «Среда»; имелся Литературно-художественный кружок «Четверг», а также знаменитая «Шанхайская Чураевка» (или просто «Пятница»), объединившая поэтов.

Что же до состояния эмигрантской литературы того времени, то Юрий Терапиано в эмигрантском журнале «Числа» ¹   писал об отрыве русских дальневосточников от литературной жизни Запада, отмечая при этом, что на Дальнем Востоке было много талантливых людей. Тогда же, при составлении общеэмигрантского сборника русских писателей и поэтов написали: «Данные о дальневосточных поэтах отсутствуют». «И данные эти не могли не отсутствовать. Молодежь, начавшая писать в конце 1920-х гг., была застенчива… Вообще же, как правило, эти юные аспиранты просто не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы выступить перед Парижем «развернутым фронтом».²

Содружество «Понедельник» организовалось осенью 1929 года и очень быстро привлекло к себе широкое внимание культурных кругов русской эмиграции, с каждым днем желающих вступить в него становилось все больше. Еженедельные встречи сделали Содружество к концу 1929 г. уже весьма солидной организацией. Численность ее достигла 20-30 постоянных членов. Первым председателем Содружества стал литератор М.В.Щербаков, благодаря которому за 4 года кружковая работа поднялась на большую литературную высоту. Программа деятельности «понедельниковцев» и серьезные цели превратили молодых литераторов Шанхая (по существующим тогда меркам) в весьма приличных работников литературного труда. В Содружество «Понедельник» могли входить исключительно лица, имевшие известный литературный стаж и представившие свои печатные труды в виде книг, статей и т.д. Для Павла Северного это не представляло труда.

Первой зафиксированной в периодике датой участия П.Северного в заседаниях «Понедельника» стала осень 1929 года, то есть как раз время учреждения этого литературно-художе¬ственного объединения. На пе¬р¬вом своем «Понедельнике» он читал отрывок из своей пьесы «Тургеневская сказка» (в дальнейшем он переработает эту пьесу до повести). Темой ее послужило последнее пребывание И.С. Тургенева в России, в имении своих друзей перед окончательным отъ¬ездом за границу в 1881 г.

«Соединяя историческую канву с творческим вымыслом, — писал критик, — автору удалось нарисовать, со свойственной ему теплотой, серию глубоко трогающих картин, в которых рядом с живым образом великого русского писателя встают его друзья, послужившие прототипами для «Дворянского Гнезда» и «Первой Любви».³

На следующем заседании «Понедельников», уже в начале 1930 г., Павел Северный прочел свою драму «Элегия Калинникова». «Тема пьесы, — писал журналист, — очень актуальна: красивая русская женщина, потеряв мужа и сына в СССР, попадает в Берлин и со злобы и отчаяния превращается в кокотку высшего полета, несколько богатейших берлинцев покорены непонятным для них обаянием, исходящим от этой женщины. Один из них стреляется, но женщина начинает искренне любить другого, жертвует собой для сохранения его семьи».⁴

Молодой литератор Северный был весьма профессиональным чтецом. После чтения своих произведений в последний час заседания Содружества обычно предлагалось прочесть одно произведение по собственному выбору (т.е. чужие стихи или прозу). «С не меньшим успехом П.Северный, — писал критик, — прочел одно из последних стихотворений Эммы Трахтенберг, полное характерной для молодой поэтессы интимности и углубленности».⁵

Ядро Содружества считало необходимым готовить и читать доклады на литературоведческие темы, разбирать статьи из литературных сборников, выходящих в Европе, обсуждать проблемы современной литературы. Тон серьезного образования в литработе задавал председатель, талантливый шанхайский писатель и литератор Михаил Щербаков. Подобно многим русским литераторам Дальнего Востока, он не был профессиональным писателем, по образованию был физиком, по профессии – военным летчиком, много знал из жизни Сибири и Крайнего Севера, был влюблен в море и в людей моря: много писал о жизни рыбаков и моряков. Любимой темой была тема противостояния стихии и человека. Безусловно, его можно назвать самым эрудированным и серьезным учителем в составе Содружества. Так, именно ему принадлежит заслуга придания работе «Понедельника» серьезного направления, назовем несколько его докладов: «О ритмике русского стиха и ее новейших исследованиях (работа Андрея Белого и его кружковцев)», «Три месяца работы «Понедельника», «Чего не хватает литературе Дальнего Востока». Читал М. Щербаков на заседаниях и отрывки из своих произведений: «Китай недвижный», «Шанхайские миниатюры» и другие.

В начале 1930 года Щербаков в краткой речи определил будущие планы и задачи этого литературно-художественного объединения: «…К сожалению, писатели и поэты по сравнению с работающими в других областях искусства никогда не имели необходимой школы и техники. Каждый начинающий поэт и писатель был предоставлен исключительно своему художественному чутью, должен был доходить до всех секретов своего мастерства собственным умом и собственными неудачами. Мало того, — лишь в самый последний период до войны на русском языке появились работы, касающиеся вопроса стихотворной техники и чистой эстетики, но она разбирала лишь произведения уже печатающихся авторов, и притом часто грешила близорукостью и «освободительной» тенденциозностью.

Мне кажется, что одной из первых задач «Понедельников» должно быть именно расширение художественного кругозора своих членов, по возможности, во всех областях искусства и всеми возможными путями.

Вместе с тем «Понедельники» должны попытаться создать здесь ту русскую литературную критику, которая пока на эмигрантском Дальнем Востоке не существует. Путь для этого – всесторонне обсуждение тех произведений, которые читаются на наших вечерах. Желательно, чтобы в нем принимали участие не только наши члены, но и наши гости, так как лишь из столкновения мнений рождается полное освещение вопроса.

Судьба занесла нас в Китай, страну с удивительной древней культурой и своеобразным художественным гением, страну вообще еще мало изученную и понятую на Западе. И поэтому я считаю, что нашим прямым долгом перед родной литературой является попытка возможно полнее отразить в своих произведениях духовный и внешне-бытовой облик Китая. И мне кажется, что если нашим «Понедельникам» удастся хоть отчасти выполнить намеченную только что программу, то мы с гордостью сможем сказать, что и мы принесли свой кирпичик на построение местами осыпавшегося, но отнюдь не развалившегося храма Великой Русской Культуры!»⁶   Работу «Понедельника» освещали две наиболее популярные русские газеты («Шанхайская Заря» и «Слово») и этим путем Содружество могло держать русское общество в курсе своей работы.

На одном из январских заседаний 1930 г., это заседание было посвящено П.Северному, именинник читал отрывок из своей повести «Призраки опийных снов», а М.Щербаков – часть своих «Шанхайских миниатюр». «Собрание приветствовало П.Северного, — сообщалось в газете, — по случаю 10-летия, исполнившегося со времени выпуска 1-й книги его произведений».⁷   Значит, первая самостоятельная книга писателя датировалась 1919—1920 годом.

На следующем заседании «Понедельников» П.Северный дочитывает свою «Тургеневскую сказку». «Пьеса Павла Северного, — писала газета, — не только блестяще выполнена со стороны сценической эффектности и красоты, но в то же время интересна по замыслу и актуальности, показывая столкновение русской «тургеневской» женщины прежнего типа и духовного склада с новой [женщиной], чьи «глаза не благословил при рождении Христос» и чье приближение смутно предчувствовал и боялся, судя по письмам, И.С. Тургенев. Собрание прослушало «Тургеневскую Сказку» с напряженным вниманием и затем долго обсуждало ее содержание». М.Щербаков прочел отрывок из своего фантастического романа «Бунт Машин», как опыт обоснования эстетического мировоззрения, а П.Северный продекламировал часть поэмы М.Спургота «Индульгенция Сатаны».⁸

На февральском заседании Содружества Председатель сообщил, что возникла мысль об издании своего литературно-художественного журнала, который должен называться «Понедельник». «Следом, — писала газета, — член правления Содружества П.А.Северный, уезжающий в Харбин, прочел свою драму «Потомок Ли-Хун-Чанга», принятую очень тепло. Интересная по замыслу, драма П.А.Северного благодаря своей красочности и напряженности действия, должна быть на сцене очень эффектной, т.к. и в читке захватывает слушателей. В ходе прощания председатель Щербаков и секретарь Содружества Н.К.Соколовский сказали речи. М.Щербаков и Н.Н.Янковская прочли стихотворения, посвященные П.А.Северному».⁹   В сентябре 1930 г. вышел первый журнальный сборник «Понедельник», критик писал о нем так: «Претенциозное заглавие предисловия «Наш лик» искупается содержанием. Эта книга, вышедшая в Шанхае после такого длительного перерыва (имеются в виду книги на русском языке) заслуживает всяческого внимания и должна быть у каждого, кому дорого русское слово на чужбине и у кого жив интерес к русскому творчеству. Беллетристический отдел представлен многими талантливыми работами… Павел Северный также представлен в отрывке, на сей раз из повести «Бронзовые боги». Отрывок озаглавлен «Молитвы серых лам»…».¹⁰

В период с 1930 по 1935 гг. вышло 5 сборников произведений писателей и поэтов под названием «Понедельник». За это время определилось ответственное ядро журнала, стало ясно, кто свои, кто попутчики, а кто просто так — для имени. Здесь были опубликованы произведения Всеволода Иванова, Арсения Несмелова и других, живущих в Харбине и Шанхае писателей. В 1933 г. общая численность членов Содружества в Шанхае достигла 45 человек. Среди них было 11 членов-кор¬респондентов, живущих в других городах и странах — в Харбине, Корее, Монголии, Франции, Италии, США, Бразилии и других местах. Остальные 34 человека, проживающие в Шанхае, являлись официальными членами Содружества. В 1934 г. писатель И.А.Бунин установил прямую связь с Содружеством и стал Почетным Председате¬лем этого объединения.¹¹

В феврале и марте 1934 г. Павел Северный читает на заседании «Понедельника» и в Еврейском клубе рассказы о Пушкине. Это были небольшие отрывки из будущей книги «Косая Мадонна». «Особенное настроение рассказом «Дуэль Пушкина», — писал журналист, — внес автор его, драматург Павел Северный. Автор пытался дать психологический рисунок переживаний великого поэта в ночь перед его роковой дуэлью с Дантесом. Артистическая читка автора и художественная ценность рассказа произвели большое впечатление».¹²

Обстановка в Содружестве была серьезной и сосредоточенной, и в отличие от других подобного рода кружков отличалась строгой дисциплиной. Литераторы старшего поколения если не управляли, то, по крайней мере, направляли творчество молодых членов Содружества, заставляя их размышлять и работать по «уже намеченному курсу» и придерживаться старых традиций.¹³  По возрасту П. Северный был ровесником М.Щербакова, считался достаточно маститым писателем. Поэтому к нему предъявлялись гораздо более строгие требования, нежели к молодым литераторам.

Как в области русской культуры, так и русского искусства, понедельниковцы стремились подобрать характерную национальную нить русских традиций, опутанную и спутанную революцией. «В этом отношении, — считали они, — мы консерваторы, если считать консерватизмом стремление идти в области искусства путем эволюции, а не революции. Это отнюдь не значит, что члены Содружества в своем творчестве отказываются от новых приемов и пополнения новых средств изобразительности, — содружники не хотят только терять родные идеалы, подвергаясь денационализации. И если такова обстановка, под влиянием которой мы находимся, — то пусть живая влага извечных родников Востока вскормит культурный мир, а не дыханье механического Запада, где человек с большой буквы стал только машиной».¹⁴

В содружество «Понедельник» входили также художники: В.А.Засыпкин, М.А.Кичигин, К.А.Батурин, поэтесса Н.Н.Янковская, художница С.Мосцепан, журналисты Н.Н. и А.А. Иваницкие, литератор П.А. Северный, поэты Арк. Пантелеев и Н.Светлов, поэтессы Анна Дальняя и И.В.Фрюауф, Д.А.Петрухин, писатель А.Д. Ненцинский и другие.¹⁵

С наступлением летнего времени «Понедельник» обычно прекращал работу, свертываясь до начала осени, но летом 1933 года группа шанхайских писателей (среди которых уже был и Павел Северный), то есть восемь членов Содружества, усиленно работали над коллективным авантюрным романом под названием «Тайна Бабблинг Вэлл Род».¹⁶  «Конечно, к этому произведению нельзя подходить как к серьезной литературной работе, — говорил Председатель Содружества М.В.Щербаков, — т.к. это был опыт написания коллективного романа без заранее разработанного плана, но, во всяком случае, во время его написания была проделана большая работа и, кроме того, она, несомненно, спаяла членов и заполнила мертвый летний сезон». Выпуск этого романа принес участникам приличный гонорар, что в условиях финансового кризиса было очень кстати.

«Не считая себя вполне удовлетворенным проделанной Содружеством работой, — комментировал М.В. Щербаков, — укажем, что это зависело, главным образом, во-первых, от прервавших деятельность событий 1931 года (военные действия японцев), остановивших выпуск нашего альманаха и, во-вторых, перерывом связи с Харбином. С другой стороны, — Содружество дает возможность членам внимательно следить за литературной жизнью Запада, главным образом, за жизнью приблизительно аналогичного нам так называемого издания молодых авторов «Числа», что убедило нас в правильности занятой нами общей позиции».¹⁷

Работа Содружества велась на протяжении нескольких лет. Руководители содружества М.В.Щербаков, В.С.Валь и др., тщательно готовились к каждому выступлению «перед широкой публикой»: программы были удачно скомпонованы, разнообразны, не утомительны, интересны, от начала и до конца хорошо выполнены. «Была, что самое главное, — писал критик, — воспроизведена атмосфера дружественной серьезности, хорошая, бодрящая атмосфера. Сразу чувствовалось, что у «Понедельника» есть свои традиции, есть руководящая десница, что собираются люди здесь для серьезной налаженной уже работы и преисполнены лучших намерений. Около «Понедельника» собралась группа востоковедов, которая хочет широко развернуть рамки своего общения с читательской массой. За последние годы «Понедельник» вырос, возмужал, набрался здоровых соков, научился заставлять с собой считаться. Нам больше всего понравилась та строгость и то чувство собственного достоинства, которые были явлены распорядителями в делах этого содружества. Может быть, этот консерватизм и не удовлетворит до конца молодые силы, зеленые всходы, которым, может быть, несколько холодно в среде местных мэтров. Но оставим мэтрам быть мэтрами, а молодежь, если ей в «Понедельнике» холодновато, может объединяться самостоятельно, что и проделала «Чураевка», о которой мы на днях с умилением писали и работу которой искренне приветствовали. Там все проще, непосредственнее, непринужденнее. Но есть своя прелесть в том, что в «Понедельнике» атмосфера холодновата, нравы строже, дисциплина тверже, старшим предоставлено если не командовать, то руководить работой младших, заставляя считаться с намеченной «генеральной линией» и с установившимися уже традициями».¹⁸

Примечания:

1. Числа. Сб. Париж, 1930—1934. Кн. 1-10. «Падение общего тонуса жизни, своеобразная апология смерти всегда была показательна для декаданса. …И рядом с этим — усталость и пресыщенность жизнью. Бессмысленность собственной жизни транспонирована в бессмыслие самой жизни, неверие в оправданность своего бытия создает философию неверия. Но как все это далеко от страстного богоборчества Достоевского и от его вызова «стенке». Там — напряженность искания, здесь — обреченность потери». Цит. по: А.Л. Бем – Числа. [prev. in:] Руль, 30 июля 1931, No 3244. Режим доступа: http://www.mochola.org/russiaabroad/encyclopaedia
2. Цит. по: Ю. Крузенштерн-Петерец. Чураевский питомник (О дальневосточных поэтах) // Возрождение (La Renaissance): ежемес. лит. -полит.журн. – 1968. – Дек. (№ 204). – С.45-70. — Ссылка по: Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Из-во ДВГУ, 2000. – С.173.
3. Слово, 25 декабря 1929 г. – С.5.
4. Слово, 1 января 1930 г. – С.20.
5. Там же
6. На заседании «Понедельника» 5 января 1930 г. // Слово, 24 января 1930 г. – С.4.
7. Слово, 15 января 1930 г. – С.9.
8. Слово, 23 января 1930 г. – С.4.
9. «Понедельники» 10 февраля 1930 г. // Слово, 12 февраля 1930 г. – С.5.
10. «Понедельник» // Шанхайская Заря, 21 сентября 1930 г. – С. 15.
11. Шанхайская Заря. – 1933. – 1 октября. – С.13; там же. – 1933. – 18 октября. – С.4; там же. – 1933. – 07 ноября. – С. 4; там же. – 1934. – 07 декабря. – С.3; там же. – 1935. – 01 января. – С.15; Слово. – 1938. – 26 октября. – С.4
12. На «Понедельнике» // Шанхайская Заря, 7 февраля 1934 г. – С.5; Удачный вечер в Еврейском клубе // Шанхайская Заря, 19 марта 1934 г. — С.4.
13. Понедельники // Слово, 12 января 1930. – С. 15.
14. Шанхайская Заря, 29 сентября 1933 г. — С.5.
15. Ван Чжичэн. Русская эмиграция в Шанхае. М., Русский путь, 2008. — С. 606-607
16. Стронин, Борис. Тайна Бабблинг Вэлл Род. Детективный роман. – Шанхай, Слово, 1937. – 159 с. 14 глав
17. Шанхайская Заря, 29 сентября 1933 г. – С.5.
18. Л.Арнольдов. На «Понедельнике» // Шанхайская Заря, 18 октября 1933 г. — С.4.

За несколько дней до Пасхи 1949 года в лагерь прибыл архиепископ Иоанн Шанхайский (в миру Михаил Борисович Максимович). Владыка Иоанн был маленького роста, худой, с темной бородой и волосами и носил простую черную рясу и клобук. Он полностью посвятил себя служению Богу и людям, совмещая аскетизм с добрыми практическими делами. Задолго до эвакуации на Тубабао он создал в Шанхае приют Святого Тихона Задонского для китайских мальчиков-сирот, которых крестили в православие и которым давали в приюте русское среднее образование и обеспечивали кров, стол и одежду. Приют Святого Тихона Задонского, как и другой шанхайский православный приют — Святой Ольги для русских девочек-сирот, был вывезен на Тубабао.

Прибытие на Тубабао архиепископа Иоанна Шанхайского было событием исключительной важности в духовной жизни лагеря, и вот как, по словам А.Н. Князева, его встречали:

На Тубабао прибыл Владыко Иоанн Шанхайский на джипе и сразу проследовал в Свято-Богородицкий собор, где был встречен иеромонахом Модестом, иереем отцом Филаретом Астраханским и протодиаконом отцом Константином Заневским и архиерейским хором во главе с Г. Агафоновым. Собор был переполнен почитателями Владыки. После молебна и чашки чая Владыко проследовал в Свято-Серафимовский храм, где его встретили также колокольным звоном, а в храме — протоиерей отец Афанасий Шалобанов и отец Николай Колчев, иеромонах отец Николай и диакон отец Павел Метленко. Пел хор под управлением И.П. Михайлова. После краткой службы Владыко отправился в Свято-Архангело-Михайловский храм, и здесь его встретили колокольным звоном протоиерей отец Матвей Медведев и отец Давид Шевченко с хором во главе с М.А. Шуляковским¹.

В субботу 23 апреля 1949 года архиепископ Иоанн Шанхайский отслужил первую на Тубабао Пасхальную службу в Кафедральном соборе, которую одна из очевидцев этого события, Т.А. Ступина, запечатлела такими словами:

В Пасхальную ночь дорога к собору на гору была освещена горящими плошками, а сама церковь стараниями молодежи была иллюминирована электрическими лампочками.

Издали глазу представала картина духовной красоты, а в душе поднималось чувство восторга.

Великолепно, восторженно Владыко Иоанн служил Пасхальную службу — заутреню и литургию, радовалось и ликовало сердце, и чувствовалось, что сам Христос был с нами. На заре восходящее солнце озаряло лучами природу жгучей красоты. Легко возвращались домой — в палатки, чтобы «разговеться» — ведь был даже кулич, и соседке посчастливилось достать яички²).

А вот впечатления уже упомянутой поэтессы Ольги Скопиченко о первой Пасхе на Тубабао:

Итак, в первый день Пасхи лагерь, принарядившийся, веселый, на время позабыл все будничные невзгоды, церкви были переполнены нарядными островитянами, в палатках красовались нарядные столы, украшенные куличами, цветами, у некоторых особенно искусных хозяек оказались даже пасхи, ну не совсем такие, как обычно, но все же напоминающие настоящую пасху. Лагерные улицы, которые мы с таким усердием выкладывали пару месяцев щебнем, чтобы не затонуть во время тропических дождей, эти наши улицы были полны визитерами. А сказать по правде, нигде у визитеров не было такой возможности сделать за день буквально сотню визитов, как в нашем Тубабаовском городке, — до каждого района рукой подать, а знакомых почти весь лагерь³).

На эту же тему находим следующую запись в дневнике А.Н. Князева:

Заутреня в ночь на Воскресенье собрала полные храмы как Кафедрального собора, так и других церквей православных и католической восточного обряда. На первый день Пасхи в палатке Русской Эмигрантской Ассоциации были с 10-ти часов утра устроены взаимные поздравления для всех православных жителей лагеря. Взаимные поздравления посетили филиппинские власти во главе с представителем президента г-м Юхинио и местной Филиппинской администрации, а также прибыл мэр острова и поселка Тубабао г-н Кабонсе. Присутствовали также представители администрации ИРО — капитан Комбс, суперинтендант лагеря, и г-н Боген, и представители национальных колоний. Играл Русский духовой оркестр под управлением П.Ф. Тебнева в полном составе сорока пяти человек. Палатка была декорирована флагами ИРО, Филиппинской республики и русскими национальными. Тысячи православных жителей лагеря перебывали в этот день на взаимных поздравлениях. Одеты были люди в городские наряды: мужчины в брюках и пиджаках, при галстуках, а дамы в длинных нарядных платьях. Единственной данью тропикам оставалось — широкополое соломенное сомбреро...⁴)

Свое пребывание на Тубабао, которое продолжалось около трех месяцев, владыка Иоанн посвятил удовлетворению духовных нужд своей паствы и знакомству с нашей повседневной жизнью. Он покинул лагерь 12 июля 1949 года, направляясь в столицу США, Вашингтон, где хлопотал перед американским Конгрессом о предоставлении тубабаовцам права на постоянное жительство в США. За время пребывания в Вашингтоне владыка Иоанн основал там приход Русской православной церкви за границей, известный ныне как Собор Святого Иоанна Предтечи, и участвовал в составлении приводимого ниже «Обращения русских иерархов к правительствам мира»:

Достопочтимым: Президенту США Гарри Трумэну, Президентам Аргентины, Бразилии, Филиппин, Венецуэллы, Пэру, Премьер-Министрам Австралии и Канады, Генералу Мак-Артуру, Международной Беженской Организации Женевы и таковой же в Вашингтоне. Епархиальный Съезд Американской и Канадской Архиепископии, Русской Православной Церкви Заграницей, состоящей из семи Епископов, священников и представителей тысяч мирян, постановил обратиться к Вам с ходатайством об облегчении судьбы эвакуированных из Китая русских, оказавшихся фактически пленниками на острове Самар. Жизнь там становится невыносимой. Тяжелый сезон тайфунов наступил, а палатки, в которых приходится людям жить, пришли в разрушение. Жилищные условия Лагеря могут быть оценены недавним фактом крушения барака, предназначенного служить убежищем на случай тайфуна, и произошло это в солнечный день... Около 80% переболело от перенесенных тропических болезней, силы их истощаются. Внезапный тайфун может уничтожить все постройки Лагеря и причинить неисчислимые бедствия его обитателям... Если они погибнут жертвой небрежности ИРО и равнодушия Мира, ответственность должна пасть на виновников этого события, которое заслуживает наименования преступления против Бога и людей... Мы, представители Русской Церкви Заграницей, послушные велениям своей совести, возвышаем свой голос и заявляем во всеуслышание, что приходит последний момент для помощи нашим соотечественникам на Самаре... Председатель Съезда Архиепископ Виталий, Архиепископ Шанхайский Иоанн, Секретарь Съезда Епископ Никон⁵.

10 декабря 1949 года «Обращение русских иерархов к правительствам мира» было зачитано во всех православных приходах лагеря⁶. Как показало будущее, старания русских иерархов принесли плоды: всех беженцев вывезли в конце концов с Тубабао и расселили по разным странам. О том, как происходило это расселение, я расскажу позже, а пока вернусь к описанию религиозной жизни тубабаовцев.

Кроме православных церквей, в лагере работала разместившаяся в большой палатке Свято-Покровская католическая церковь византийского обряда. Ее настоятелем был потомок князей Урусовых, отец Андрей Урусов, прилетевший на Тубабао с первой, рабочей группой беженцев из Шанхая 19 января 1949 года. Оказавшись в этой группе тубабаовских пионеров, он разделил их тяжелый физический труд и лишения, связанные с разбивкой лагеря. Отцу Андрею было не более тридцати пяти лет. Высокий и стройный, с красивым лицом, окаймленным аккуратно подстриженной русой бородой и с того же цвета шевелюрой, он был образован, блестяще владел русским и английским языками и пользовался особой популярностью у молодежи. С ней его тесно связывала пастырская деятельность и работа в рядах лагерной скаутской дружины, в которую он вступил сразу же после ее образования. Помимо ведения воспитательной работы со скаутами, он старался их обеспечить через свои связи необходимыми предметами — головными уборами, поясами, ножами, рюкзаками, скаутской литературой на английском языке и т.д. У отца Андрея также иногда собирались люди, чтобы по его коротковолновому радиоприемнику послушать музыку из Сан-Франциско или русскоязычную передачу «Голос Америки» из Нью-Йорка.

Отец Андрей общался с православным духовенством, и мне запомнилось, как он однажды в своей обычной «форме» — черной рясе и белом тропическом шлеме — ставил большую палатку для поселения в ней группы православных монашек. Через несколько месяцев по прибытии в лагерь отец Андрей заболел, и его пришлось эвакуировать с Тубабао. А.Н. Князев, который близко сотрудничал с ним по скаутской линии, сделал следующую запись об его отъезде:

17 июня 1949 г. Покинул лагерь настоятель Св. Покровского храма отец Андрей (Урусов). Его отправили в Манилу для лечения от последствий перенесенного воспаления легких и сильного переутомления. Проводить отца Андрея собрались все его почитатели и друзья, чтобы выразить ему свои чувства любви и симпатии и пожелать ему скорейшего выздоровления. Прощание носило трогательный характер, и видно было, что нелегко было уезжавшему и провожавшим⁷.

После своего выздоровления в Маниле отец Андрей уехал в США, а на посту настоятеля Свято-Покровской церкви его сменил отец Уилкокс. Англичанин отец Уилкокс отлично знал русский язык, но говорил на нем с сильным акцентом. До Тубабао, в Шанхае, он был директором католической школы St. Michael, специально основанной для русских детей. В этой школе, кроме английского языка, преподавали и русский. Помещением школы также пользовался Русский коммерческий институт.

Баптисты собирались в своем молитвенном доме-палатке. Была в лагере и палаточная мечеть, а синагоги организовать не удалось, потому что среди небольшого еврейского населения лагеря не набралось необходимых для кворума десяти правоверных евреев-мужчин⁸.

Из мероприятий культурного характера следует упомянуть самодеятельные спектакли, концерты и лекции, которые чаще всего проводились на большой бетонной площадке, оставшейся от американской военной базы (базу закрыли в 1947 году). На этой площадке, в шутку прозванной «Красной площадью», была сооружена большая деревянная эстрада⁹. На спектакли публика приходила со своими стульями и табуретами, которые ставили рядами. Из показанных на «Красной площади» представлений следует отметить миниатюру из лагерной жизни, написанную уже упомянутой Ольгой Скопиченко, которая также являлась автором изданного ротаторным способом на Тубабао небольшого сборника стихов под названием «У самого синего моря». Выступила на «Красной площади» и труппа балетмейстера Ф. Шевлюгина, поставившего «Цыганский табор» с исполнением популярного романса «Самарканд». А руководительница кружка друзей русских скаутов Г.С. Марчевская поставила по Гоголю пьесу «Майская ночь, или Утопленница»¹⁰).

В музыкальную жизнь лагеря большой вклад внес неоднократно упоминавшийся выше духовой оркестр под управлением П.Ф. Тебнева, первоначально состоявший из сорока пяти человек. Репетировал оркестр под открытым небом в своем одиннадцатом, «музыкантском» районе и, кроме выступлений в самом лагере, выезжал иногда на гастроли в соседние населенные пункты. Некоторые лагерные концерты давались по случаю праздников или в честь какого-нибудь события. Так, в записи А.Н. Князева от 30 апреля 1949 года сообщается о пасхальном концерте оркестра, в кратком отчете о котором сказано:

Концерт начался маршем Тэйке «Старые друзья». Большое впечатление произвело соло для трех кларнетов (Т. Паткеев, И. Реутт и Г. Воронов). Концерт собрал почти весь лагерь¹¹.

5 мая в честь приехавшей французской миссии оркестр Тебнева дал концерт, состоявший из произведений французских композиторов, а 26 июня того же года он выступал в честь посетившего лагерь высокопоставленного чиновника ИРО из Женевы Томаса Джемисона¹².

8 июня 1949 года, по случаю 150-й годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, на «Красной площади» состоялся вечер, посвященный великому русскому писателю. На вечере выступили профессор И.А. Пуцято с докладом о личности и творчестве Пушкина и профессор М.П. Головачев с докладом «О значении Пушкина в наши дни». Присутствовало несколько сот человек, наградивших докладчиков щедрыми аплодисментами¹³. До эвакуации на Тубабао Пуцято преподавал русскую историю в шанхайском Коммерческом училище и читал лекции на ту же тему в Русском коммерческом институте Шанхая. Головачев стал профессором международного права в очень молодом возрасте, еще до своего отъезда из Владивостока в 1922 году. Пуцято был маленького роста, тихим и скромным, в то время как Головачев был высоким, колоритным и красноречивым. После Тубабао Пуцято и Головачев поселились в Сан-Франциско. О дальнейшей судьбе Пуцято мне ничего не известно. Головачев умер в Сан-Франциско в 1956 году. До смерти он успел написать большую работу «Сибирское движение и коммунизм», хранящуюся в Бахметевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.

В лагере также устраивались проходившие в непринужденной обстановке немноголюдные собрания с чтением докладов и дискуссиями по ним. Мне запомнилась одна такая встреча, на которой докладчиком был бывший морской офицер, капитан второго ранга П.Ю. Фомин. Интересно и объективно Фомин рассказывал, как он, в составе военно-морских чинов Сибирской флотилии под командованием адмирала Ю.К. Старка, впервые попал на Филиппины в начале 1923 года. Флотилия Старка прибыла на Филиппины после захвата красными Владивостока в ноябре 1922 года. Сначала флотилия эвакуировалась из Владивостока в корейский порт Гензан, но вскоре после этого ушла в Шанхай. В составе флотилии, вышедшей из Гензана в Шанхай, было двенадцать кораблей, на борту которых было три тысячи человек, включая гражданских лиц и кадет Сибирского и Хабаровского корпусов. По дороге в Шанхай флотилия попала в шторм, два ее судна затонули, и с ними погибло несколько десятков человек. В Шанхае флотилии не разрешили остаться, и ей пришлось отправиться в Манилу. Но до отъезда из Шанхая Старк, несмотря на протесты местных властей, высадил на берег гражданских лиц и кадет¹⁴.

Со своей военно-морской командой и ее семьями Старк прибыл в Манилу, где американское военное командование встретило флотилию воинскими почестями и разрешило офицерам и их семьям сойти на берег. Однако, через несколько дней после прибытия в Манилу, оставшиеся на кораблях матросы, деморализованные потерей родины, тяжелым морским походом, лишениями и тропической жарой, подняли бунт против своих офицеров. Сразу же нашлись просоветски настроенные местные адвокаты, предложившие бесплатные услуги взбунтовавшимся матросам. Но бунт удалось ликвидировать, а старые, ржавые корабли продали на слом китайским скупщикам. Вырученные от продажи кораблей деньги Старк разделил между членами экипажа, большинство из которых покинули Филиппины, потому что не могли там найти работу и остаться на постоянное жительство. Некоторые участники этой эпопеи, включая самого Фомина, вернулись в Шанхай, где и поселились.

В лагере иногда праздновались юбилеи, имеющие значение только для определенной группы людей. Так, например, 26 ноября 1949 года воинские организации лагеря отметили день георгиевских кавалеров, а несколько недель спустя были отпразднованы годовые праздники Сибирского казачьего войска и 1-го Сибирского императора Александра I кадетского корпуса¹⁵).

Журналистская деятельность на Тубабао выразилась в издании ротаторным способом следующих газет: 1) еженедельник «Тубабао знает», с мая по август 1949 года вышло пятнадцать номеров; 2) «Антикоммунистический сборник» под редакцией А.В. Скрипкина, насколько известно, вышло пять номеров, все в 1950 году; 3) «Наш голос» под редакцией М.З. Артамонова, вышло десять номеров, все в 1949 году; 4) «Тубабао не знает» — скаутская юмористическая газета на русском и английском языках, вышло три номера в ноябре 1949 года, редакторами газеты были помощники скаутмастеров Г. Савицкий и В. Шуляковский; 5) «Еженедельное обозрение» под редакцией Ан. Ногайцева, вышло пять номеров — № 1 и 2 в 1949 году и № 3, 4 и 5 в 1950 году.

Ротаторным способом также издавались две газеты на пароходах, увозивших беженцев с Тубабао в страны их нового местожительства: 1) «Скаутер», вышло три номера на пароходе «Марин Джампер» под редакцией скаутмастера О. Левицкого (на этом пароходе беженцы ехали в Южную Америку, порт назначения — Парамарибо в Суринаме); 2) «Наш вестник» («Our Herald»), выходивший на русском и английском языках на американском военном транспортном судне «Генерал В. -Дж. Хаан» на пути с Тубабао в Сан-Франциско с 7 по 25 января 1951 года. Вышло пятнадцать номеров, последний — сувенирный. Об этой корабельной газете еще будет речь впереди. Постоянными сотрудниками «Нашего вестника» были: К. Богородский, В. Воздвиженский, А. Князев, Н. Моравский¹⁶.

Кроме лагерных газет, к нам и руки попадали: манильская газета «Manila Times» и приходившие иногда по почте из Сан-Франциско местные русские газеты, а из Германии газета «Посев». Первое время представителем «Посева» на Тубабао был Анатолий Коновец, а после его отъезда в Австралию — пишущий эти строки.

Одной из самых срочных задач, стоявших перед администрацией лагеря, было создание школы для детей в возрасте от пяти до четырнадцати лет, составлявших в первое время значительный процент населения «палаточного города». Школа была основана 18 февраля 1949 года, и вначале ее занятия велись на скаутской площадке в четвертом районе. Но в мае того же года она перебралась в находившийся в седьмом районе деревянный барак. В своих дневниковых записях А.Н. Князев так пишет об этой школе:

Состав учителей в 20 лиц ведет работу и в школе, и в детском саду, где малыши проводят утреннее время, не мешая дома своим родителям. Душой школы является ее учредительница Фрида Васильевна Блаш. Она также настояла перед ИРО об учреждении так называемого «Пункта питания», где дети получают особый рацион из наиболее питательных продуктов, как то: молока, пинат баттер (тертый арахис), фруктов и т.п. Особо слабым выдается масло и варенье¹⁷.

В конце моего пребывания на Тубабао, осенью 1950 года, я преподавал в этой школе. К тому времени стало очевидным, что большинство оставшихся в лагере переселится в США, и потому преподавание велось с упором на изучение Соединенных Штатов — их истории, географии, культуры — и на знание американского варианта английского языка. Я преподавал американскую историю, наспех готовясь к каждому уроку, пользуясь имевшимися в лагере скудными источниками. Несмотря на трудности, наша преподавательская команда всячески старалась дать своим ученикам необходимые знания для продолжения учебы в США.

Заканчивая этот раздел моего очерка, хочу упомянуть, что для развлечения лагерников все та же «Красная площадь» превращалась иногда в танцплощадку: из громкоговорителя раздавалась джазовая музыка в грамзаписи, под которую мы и танцевали. Другим видом развлечения были американские кинофильмы, бесплатно демонстрировавшиеся вначале под открытым небом, а потом в деревянном бараке. Из виденных там фильмов мне запомнился один, основанный на бегстве шифровальщика Игоря Гудзенко из советского посольства в Канаде после Второй мировой войны.

Для перемены обстановки и отдыха лагерники ходили, когда появлялись деньги, в расположенный по соседству филиппинский ресторанчик, чтобы закусить и выпить местного пива или коктейля из кока-колы и джина марки «Хинебра Сан-Мигель».

Примечания:

1. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
2. Ступина Т.А. О пути Дальневосточной эмиграции (Посвящается тубабаовцам). Окончание // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1990. 1 дек. (Папка Князева.
3. Скопиченко О. У самого синего моря... // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1988. 17 авг. (Папка Князева.
4. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
5. Там же.
6. Там же.
7. Там же.
8. См.: Lorenzo. More News from Samar: Letter to the Editor of the NCDN // NCDN. April 21, 1949.
9. Там же.
10. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
11. Там же.
12. Там же.
13. Там же.
14. См.: Петров В. Шанхай на Вампу. — Вашингтон: Изд. Русско-Американского исторического общества, 1985.С. 17–18.
15. См.: Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
16. См. там же.
17. См. там же.

Харбин.

Вот в такой Харбин попадает молодой барон фон Ольбрих, и сразу включается в кипящую здесь культурную жизнь. Ему был 21 год, он покинул родину молодым человеком, когда адаптироваться к новой жизни не так уж сложно. Он сумел найти свое место на чужбине, но поначалу нашел себя не в литературе. Нельзя забывать, что литературными заработками в эмиграции было не прожить, все-таки это Китай, не Франция, не Европа…. Писать заметки в журналы, делать репортерскую работу, — куда ни шло. Но стабильный постоянный заработок давала в Харбине только принадлежность к дороге, к КВЖД.

Павла Северного можно назвать счастливчиком, ему часто везло в жизни. Так, после заключения советско-китайского соглашения о КВЖД, он все же сумел устроиться на работу при Дороге (хотя лиц с белогвардейским прошлым массово с Дороги увольняли). Сохранилось удостоверение 1926 г., по которому Павел Александрович Ольбрих-Северный являлся штатным служащим склада Модягоу на КВЖД.³

Выжить в Харбине тех лет Павлу Северному помогла наблюдательность, хорошее литературное чутье и… удачная внешность! Кроме литературных начинаний, он стал выступать на сцене в спектаклях местных российских театров, в советских труппах и любительских спектаклях. «В Харбине в 1919—1920-м годах существовало несколько студий, — пишет О. Софонова, — в том числе «Кольцо», куда входили артисты, художники, поэты… [Руководители] вели беседы с молодежью о поэтическом творчестве, о музыке и поэзии, красках, о мистических сферах в поэзии Блока, и молодежь... слушала. Тянуло к лирике, поэзии не только юношей. Так, недавно еще был пережит Ледяной поход, крушение Белого движения, опасности, лишения, потеря товарищей, памятный тифозный бред, — забыть все! Уйти, оторваться! И слушали стихи, пробовали писать. Прокормиться стихами было трудно…. Сытый Харбин 1920-х годов отдавал предпочтение театральным постановкам…».⁴

Выступление в антрепризных спектаклях давало не самый большой, но стабильный заработок, да и вряд ли Павел мог играть большие роли. Зато это было надежнее, чем литературное творчество, появлялась возможность изредка ездить на гастроли, и таким образом путешествовать по городам Китая... В 1921—1922 гг. Павел работал в харбинской труппе «Товарищество артистов», с 1924 по 1930 гг. выступал в спектаклях разных театров в  Харбине. Здесь он познакомился с З.А.Прибытковой, известным дальневосточным театральным режиссером и профессиональным музыкантом,  играл в спектаклях ее театра. Использовали таких непрофессиональных актеров, в том числе и как монтировщиков, старших помощников режиссера, литработников или драматургов-инсценировщиков.

Гастролировали со своими театрами по Дальнему Востоку и советские театры. Впоследствии П.Северный отмечал, что в Харбине он ходил на спектакли и познакомился с такими известными исполнителями, как С.Я.Лемешев и другие выдающиеся русские оперные артисты. Так, в 1924 г. в Харбин приезжает российская труппа артистов под руководством знаменитого Н.Смолича, которая проработала в городе более трех лет. В это время П.А.Северный знакомится с артистом этой труппы В.Лоренцем, с которым позже будет играть в некоторых постановках и в Шанхае. Лоренц в 1929 г. уехал в Шанхай, несколько лет не мог устроиться  по специальности, перебивался случайными заработками. Одно время ему даже пришлось стать …управляющим гвоздильным заводом. В 1931 г. в Шанхае, совместно с З.А.Прибытковой, В.Лоренц организовал Русский Театр, который просуществовал более десятка лет. Постоянная смена профессий и специальностей типичны для многих беженцев, попавших на Дальний Восток, а ищущим работу в Шанхае было очень и очень нелегко.⁵

В период с 1921 по 1926 гг. Павел Северный выходит на литературную стезю, активно печатается. Первые его публикации пока не найдены, это дело времени. Известно только, что это были пьесы, драмы, рассказы и очерки. Сотрудничая в газетах и журналах, трудно было «кормиться» литературным трудом. Журнал «Рубеж», например, платил по 4 коп. за строчку, — сколько же надо было принести…⁶   Главное, что ему удалось в литературе: не только отразить духовное бездорожье русского эмигранта, но и то, как все-таки человек находит свой путь, где черпает силы, как выстраивает свое будущее….

Литературная жизнь Харбина к 1924 г. (до заключения советско-китайского соглашения) была весьма оживленной. В русской периодике о начале 1920-х писалось: «… В Харбине, одно время выходило 14 ежедневных газет!.. Приезжая публика только руками разводила: «До революции в обоих Питере и Москве столько не было газет, как у вас!!!» Харбинцы ухмылялись, они знали, что это очередная – “очередь”, поветрие, оттепель на газетном фронте…».⁷

Первым зафиксированным на сегодня самостоятельным произведением П. Северного стала драма в 4-х действиях «Смерть императора Николая II», вышедшая в 1922 г. в Харбине. Поскольку среди исследователей русской эмиграции есть те, кто не считает П.Северного драматургом, — можно считать это издание литературно-драматургическим дебютом будущего писателя. И этот дебют подчеркивает, как символичен мировоззренческий путь барона фон Ольбриха в эмиграции: от монархиста в молодости – к неприятию большевизма; от антикоммунизма – через ностальгию по России — к лояльности к СССР, особенно проявившейся во время Великой Отечественной войны; от лояльности – к восхищению Сталиным и СССР в 1945 году; от вступления в Советский клуб в Шанхае — к решению репатриироваться на родину после войны. Такой эволюционный перелом пережил Павел Северный в эмиграции (и вместе с ним – многие эмигранты).

В 1924 г. в Харбине выходит уже упоминавшийся выше первый сборник рассказов «Только моё, а может быть и Ваше». Понятно, что в условиях эмиграции литературные горизонты были объективно сужены, масштабы на порядок уменьшены. Русская колония в Китае, даже в самых больших городах, — все-таки не могла имитировать Россию. Да и местные условия, и читатель был не тот... Когда рухнула та цивилизация, которую покинули белогвардейцы и образованный класс, выживание в непривычной инородной, иноязычной и инонациональной среде имело свои определенные правила и границы. Многим пришлось осваивать новые профессии, нередко – профессию журналиста, очеркиста, писателя. Большинству пришлось заниматься совсем не тем, чем они жили в России, чаще всего – совершенно новым для себя делом.

Труднее всего пришлось офицерам, которых в Китае оказалось больше всех. «И чего только они здесь не делают? – писала русская газета. — Клерки в офисах и ночные сторожа, грузчики и таперы, владельцы магазинов и галантерейные приказчики, шоферы и миссионеры, содержатели столовых и хозяева бордингов – бесконечна приспособляемость русского человека…».⁸  Это был продолжительный, нередко изнурительный, труд, вынужденный заработок. Надо отдать должное: деловая культура большинства эмигрантов требовала осваивать дело на достаточно хорошем, приличном уровне; они стремились совершенствоваться, делать «как дóлжно», максимально качественно выполнять свои обязанности. И это – существенное отличие от того времени, в котором мы живем сейчас.

К концу 1920-х гг. в политическом отношении эмиграция уже претерпела большое эволюционное развитие. Территориально русские в Китае в основном освоили Дайрен, Мукден, Харбин, Тяньцзинь и Пекин, т.е. произошел стихийный рост русских колоний. Русские и китайцы уживались более-менее мирно, однако русские лишились права особого положения иностранцев в Китае, что обусловило негативное, порой даже презрительное  отношение коренного населения к русским как к «не совсем европейцам». Многие русские военные служили в китайских армиях местных милитаристов. Русские и японцы до 1931 г., хотя и помнили Русско-японскую войну и интервенцию на Дальнем Востоке, имели достаточно лояльное отношение друг к другу в Китае. С 1932 г. все изменилось, особенно для тех русских, которые оказались в зоне Маньчжоу-Го.

Не только обстановка, со временем изменились настроения белой эмиграции. Если в первые годы в Китае эмиграция жила надеждой на скорое возвращение на родину, — то уже в 1928—1930 гг. эмигрантские вожди -  Г.Д.Меркулов, Г.М.Семенов, Д.Л.Хорват и др. — призвали свою паству «не сидеть на чемоданах», а активно приспосабливаться к долгому эмигрантскому существованию «до лучших времен».⁹  Русская газета писала: «…Сроки возвращения на родину все еще никому не ведомы, будущее продолжает быть темным, но политика «сидеть у моря и ждать погоды» оказалась опровергнута самою жизнью… Последняя статья акад. Струве из Европы как нельзя кстати трактует необходимость для эмиграции улучшать свое материальное благополучие, пускать поглубже корни в землю, на которой, волей беженского рока, нам довелось осесть, соучаствовать в окружающей деловой жизни. Упорный труд, настойчивое и систематическое ознакомление с местными условиями, приспособление к ним, накопление материальных благ – вот путь к тому, чтобы эмиграция приобретала за рубежом вес и влияние и представляла бы собою в чужой среде силу, с которой всюду должны были бы считаться».¹⁰  Так для большинства эмигрантов вопрос возвращения на родину откладывался на неопределенный срок.

По словам Арсения Северного, из рассказов отца ему запомнилось, что в Харбине ему не очень понравилось, жилось не сладко. В феврале 1932 г. Харбин захватили японцы, создав марионеточное государство «Маньчжоу-Го». «Русские обитатели Харбина оказались в тяжелом положении, и отец принял окончательное решение перебраться в Шанхай». Прощанием с Харбином стал его рассказ «Свечи монашеского обета», опубликованный в 1931 г. в литературно-художественном сборнике «Багульник». Этот сборник успели выпустить лишь раз, вскоре  японцы закрыли этот альманах.

В рассказе содержится совершенно изумительное описание таинственного и подлинного Китая, вплоть до современности сохранившего все обычаи старины. «Красные, толстые колонны из кедра подпирают тяжелые гнутые кверху крыши, – живописует убранство монастыря П. Северный. — Тяжело дереву, трудно колоннам поддерживать многосотпудовые черепичные крыши. Так тяжело, что они даже потрескались и кое-где облупившийся лак обнаруживает морщины усталости дерева. Дерево утомилось…». В этом дивном наполненном внутренней энергией коротком рассказе, сюжете-штрихе из жизни буддийского монастыря, раскрывается обряд посвящения в монастырское братство молодых монахов, которые должны пройти тяжелое испытание огнем. Рассказ совершенно четко делится на логические ступени, которые совершенно невозможно «разъять» на отдельные составляющие, входящие, словно китайская шкатулка, «друг в друга»: первая – описание монастыря, вторая – слитое воедино описание природы и внутренних покоев зала обрядов, третья – собственно «таинство бронзовой религии Востока…». На наш взгляд, несомненно, это очень талантливая вещь, попытка обращения русского писателя к миру религиозного древнего неясного и вязкого бытия, параллельно существующего с окружающим настоящим, реальным ХХ веком.

Павел Северный к тому времени уже побывал во многих городах Китая с театральными гастролями, а также несколько раз приезжал в Шанхай, в том числе — для участия в литературно-художественных вечерах молодых писателей, поэтов, артистов и музыкантов. «Но в 1932 году денег на переезд в Шанхай у него не оказалось, — продолжает Арсений Павлович, — и тогда он решил пешком (!) идти из Харбина в Шанхай, пересечь чуть ли не весь Китай с севера на юг. Так, путешествуя по Китаю, он многое узнал о стране и народном быте китайцев. В те годы в глубинных районах европейцы были большой редкостью, и богатые китайцы охотно пускали их на ночлег в свои имения. И в дальнейшем в своих книгах отец описал многое из того что увидел».¹¹

Хотя Павлу Северному было уже 32 года, существовала потенциальная угроза быть мобилизованным в японские военные отряды, создающиеся в Маньчжоу-Го. Не этим ли обстоятельством объясняется пеший переход будущего писателя из Харбина в Шанхай? На легальных переездах стояли японские таможни и полиция, но тотальному контролю были подвластны не все переходы. В этом отношении П.Северный не был исключением: чаще всего нелегально значительная часть русских мужчин призывного возраста в те годы стремилась покинуть «японский рай» в Маньчжурии и отправлялась на юг, в город свободы и мечты — Шанхай.

Шанхай. Сами журналисты русских газет, сравнивая жизнь Харбина и Шанхая, писали: «Когда в начале 1920-х гг. в Харбин хлынуло огромное число беженцев из России, Шанхай в русском отношении представлял собою пустыню аравийскую. По прошествии 6-7 труднейших лет, наша колония Шанхая из почти бесправных русских превратилась в один из крупнейших факторов благополучия международного города. Причем заслуга в этом принадлежала не русским «старожилам» Шанхая, а исключительно новопришельцам, в основном — харбинцам. Тогда на шанхайские мостовые вышел неимущий русский рабочий люд, на всякую шли работу. Им кричали здесь: «Безумие конкурировать с желтым трудом!», а они все шли и шли. Эти люди поверили в Шанхай, решили открыть здесь русские школы, русские магазины, русский госпиталь, русские заводы… Они одарили, наконец, русскую колонию русскими газетами и литературными талантами. Позднее появились русские журналы…. В 1921 г. в Шанхае не было ни одной русской вывески, — сейчас [1928 г.] говорят по-русски во всех крупных иностранных магазинах на торговой улице Нанкин род, а на французской концессии даже французы будто бы разговаривают по-русски. Официальные объявления властей делаются на 3-х языках в Шанхае: по-английски, по-китайски и по-русски! Почему же не на других языках больших колоний? За нами ничего нет, кроме наших собственных рук, не отказывающихся ни от какой работы, ничего нет, кроме знаний, опыта, честности, законопослушания и твердого сознания нашего права на место под шанхайским солнцем...».¹²

«…Попавшие совершенно случайно сюда русские эмигранты, — писала газета, — у себя на родине о Шанхае знали разве что по рассказам Станюковича как о далеком экзотическом городе пряных ароматов и волшебных сказок дремлющей Поднебесной Империи. И вот, выброшенные революционной волной мы тут. Поднебесной Империи нет – она проснулась и стала республикой. Запахов много, но не всегда пряных, а вместо волшебных сказок – тяжелая борьба за наше эмигрантское существование… Мало-помалу, преодолевая трудности изучения языка, усваивая новые, и подчас неожиданные для себя профессии русские беженцы отвоевали в Шанхае свое «право быть», а некоторые счастливчики даже пошли по путям карьеры, как если бы они были у себя на родине. Короче, излишне говорить о том, что для живущих здесь русских эмигрантов и настоящее, и будущее Шанхая представляет громадный житейский интерес…».¹³

К началу 1930-х годов имя Павла Северного стало уже довольно известным в литературном читающем Китае, его работы печатаются во многих русскоязычных харбинских и шанхайских журналах, в крупных тиражных газетах. Его перу принадлежат десятки очерков, рассказов, эссе. Крупнейшая ежедневная газета «Шанхайская Заря» в своих подписных анонсах, рассказывая о своих популярных авторах, называет среди прочих и Павла Северного:

Продолжается подписка на 1930 год на ежедневную газету «Шанхайская Заря». В состав редакции газеты входят следующие русские писатели и журналисты (по алфавиту):

Л.В. Арнольдов, Л.С. Астахов, Ф.И. Благов, Н.Н. Брешко-Брешковский, Почетный академик И.А. Бунин, С.М. Варшавский, Б.Глебов, Н.Д. Городецкая, Далекий Друг Дон-Аминадо, Георгий Дьяков, А. Жалудский (Америка), Н.Зарин, Н. Кобцев, А.И. Куприн, К.А. Коровин, Л. Ларин, Бор. Лазаревский, М.С. Лембич, В.М. Левицкий, И. Лукаш, В.Н. Малянтович, Ю. Майский, И.Л. Миллер, Вас. И. Немирович-Данченко, Н.Н. Покровский, А.М. Ренников, Гр. Сатовский-Ржевский, Мих. Спургот, Илья Сургучев, О.С. Трахтерев, Н.А. Тэффи, П.Северный, Кн. Н.А. Ухтомский, Саша Черный, Евг. Шахов, Бор. Шилов, Б. Эффенбах (Болгария), Александр Яблоновский и др.

Главная контора и редакция: 551 Av. Joffre, Shanghai.

В 1932 году, по оценке русской газеты, «…с затуханием харбинской русской звезды стала все ярче разгораться в Китае звезда русского Шанхая…. Русский Шанхай выпускает уже газеты, журналы, книги…. Развивается в Шанхае и книгоиздательство на русском языке. Что касается роста русских предприятий, … — то успехам русских начинают завидовать и иностранцы. Начало положено прочное. Шанхай никто уже себе не может представить без русского элемента. И русский элемент останется в Шанхае — навсегда».¹⁴

Павел Северный обосновался в Шанхае в 1933 году.  Шанхай был в Китае городом сказочных возможностей, но надо было знать Шанхай! Тут требовалась своя, шанхайская сноровка. Здесь надо было «не только поймать фортуну за хвост, надо было суметь на этом хвосте усесться…».¹⁵

.

 Шанхай (в сокращении)

Шанхай – это город чужого каприза,

Шанхай это город, виденье, мираж.

Старинная пагода, в дугах карнизы,

А рядом – убогий шалаш.

               Гранитная пристань, бетон, небоскребы,

               Сирены Паккардов, трамваев свистки.

               Раскосые взоры запрятанной злобы

               И желтые кулаки.

 …Широкие дали, асфальта панели,

Бетона немого массивы громад.

И узкие, узкие темные щели

Лачужек, харчевок и хат… …

                Шанхай — это город надуманной сказки,

                Виденье наркоза, обмана и слез.

               Линяют в нем быстро все яркие краски

                В нем желтое горе слилось…

 Уедете вдаль от шанхайского сплина

На берег Европы веселой, живой

И будут вам милы Китая картины

Своей неумолчною синевой… …

 Н. Языков, из книги «Стихи о самоваре», 1930 г.

Шанхай, конечно, был совершенно удивительным, совершенно не похожим ни на что самобытным городом. В начале 1930-х годов китайское население (проживающее в так называемом «китайском городе») насчитывало 3 миллиона человек. Примерно 50 тысяч составляла иностранная колония – англичане, французы, голландцы, американцы, японцы, русские и другие. В этой связи в русской колонии встал вопрос о сохранении национальной идентичности, национального лица.

«Жизнь русских в Америке, в Германии, даже во Франции, — писал русский журналист о судьбе эмиграции, — содействует отходу от всего русского. Там процесс ассимиляции идет быстро и для самих ассимилируемых часто незаметно. В Шанхае — наоборот, несмотря на международный характер этого удивительного города, пользуется уважением только то, что сохранило свое национальное лицо. Шанхай даже на спортивном поле делится по национальностям. Каждая колония имеет здесь если не свой центр расселения, как, например, колонии французская, японская, португальская и даже русская, то свой флаг, свои клубы, церкви, школы, больницы, свои отряды в рядах волонтерского корпуса, свои драматические кружки и т.д. Здесь перестать быть русским — значит вообще стать никем. Шанхай не дает права легко менять свое подданство на другое. А “бесподданный” [синоним “беспаспортный”], скажем, если вы не захотите больше именоваться русским эмигрантом, — значит, денационализируетесь, и будете иными словами – выброшенный за борт человек. Усваивая английский язык как официальный, язык бассейна Тихого океана, мы в Шанхае легко можем сохранить в неприкосновенности наше русское лицо. Но нужно, чтобы это лицо знало себе цену, хранило на себе печать национальной гордости, сознание собственного достоинства.

Конечно, среди тех, кто здесь хочет играть роль среди русских, есть и темный элемент и элемент разлагающий, это неизбежно, но сплоченное ядро, проникнутое честными намерениями, может много сделать для поднятия и престижа, и материального благополучия русской колонии».¹⁶

Продолжение следует...

Примечания:

1. Желсоб – Железнодорожное собрание, Комсоб – Коммерческое собрание.
2. Ставка на русских. Л.Арнольдов. //Шанхайская Заря, 27 февраля 1928 г. – С.3; он же. Русский элемент //Шанхайская Заря, 6 ноября 1932 г. – С. 11; он же. Без атмосферы // Шанхайская Заря, 6 марта 1930 г. – С.5.
3. Находится в личном архиве Арсения Северного.
4. Софонова О. Пути неведомые: Россия (Сибирь, Забайкалье), Китай, Филиппины, 1916—1949 гг. – Мюнхен, Gesamtherstellung: F. Zeuner Buch und Offsetdruck, 1980. – С.107. Цит. по: Хисамутдинов А.А.  Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Изд-во ДВГУ, 2000. – С.28-29.
5. В.Лоренц был родом из Уфы, репатриировался в 1954 г. в СССР. См.: К юбилею В. Лоренца //Шанхайская Заря, 10 апреля 1935 г. – С.6; из материалов личного дела В.Лоренца. Уфа, архив Башкирского театра оперы и балета.
6. Цит. по: Ю. Крушенштерн-Петерец. Чураевский питомник (О дальневосточных поэтах) // Возрождение (La Renaissance): ежемес. лит. -полит.журн. – 1968. – Дек. (№ 204). – С.45-70. — Ссылка по: Хисамутдинов А.А.  Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобиблиографический словарь. – Владивосток, Из-во ДВГУ, 2000. – С.173.
7. Шанхайская Заря, 2 июля 1929 г. – С.5.
8. Бординг-хаусы (boarding-house), в просторечии «бординги» — меблированные комнаты со столом; Шанхайская Заря, 24 февраля 1928 г. – С.5.
9. Переговоры Д.Л. Хорвата с дипломатическим корпусом. Проект легализации русских в Китае //Шанхайская Заря, 26 апреля 1928 г. — С.5; Глава Русской Дальневосточной Эмиграции генерал-лейтенант Д.Л.Хорват//Слово, 7 января 1930 г. – С.6; Шанхайская Заря, 14 сентября 1927 г. – С.4.
10. Поддержка с Запада //Шанхайская Заря, 11 октября 1929. – С.2.
11. Из личных бесед с А.П.Северным.
12. Л.Арнольдов.  Ставка на русских  // Шанхайская Заря, 27 февраля 1928 г. – С.3.
13. Будущее Шанхая // Слово, 15 января 1930 г. – С.1.
14. Виктор Сербский. Русский элемент // Шанхайская Заря, 6 ноября 1932 г. – С. 11.
15. Шанхайская Заря, 24 февраля 1928 г. – С.5.
16. Л. Арнольдов. Денационализация и Шанхай // Шанхайская Заря, 2 октября 1929 г. — С.6.

Прежде всего, отметим, что в городах побольше, дома для себя теперь строятся, преимущественно, в европейском стиле.

Европейцы, живущие в Пекине, например, больше держатся за старо-китайский стиль жилых построек, чем китайцы.

Европейцы в Пекине, где «кулер-локаль» все еще всевластно доминирует, несмотря на соседство с отъединенным от остальной древней столицы городком сугубо европейского, трогательно старомодно-европейского «посольского квартала», стараются селиться в условиях, a la Китай.

Это значит, что снимается, за баснословно дешевую плату целое поместье в лабиринтах бесконечных «ху-тунов», узких, после сильного дождя часто непроезжих, едва замощенных пекинских переулочков, отгороженное от соседних зданий низким глухим забором, который скрывает все, что находится внутри.

В заборе  имеются ворота, — тяжелые двери из толстых, старых досок, на железном или чаще медном засове. Ворота увенчаны иногда небольшой, но тоже тяжелой, типично-китайской, крышей, с характерно-загнутыми  вверх  краями.

После унылого переулочка, то пыльного, в палящий летний день, то замерзшего под дождем, в месиве непролазной грязи, вы попадаете чаще всего в садик, где сразу вас охватывает  тишина, зелень платанов и акаций, где уши ваши наполняются немолчным звоном цикад, без которых нельзя представить себе летний Пекин и сразу вы чувствуете себя если не в другом мире, то в полном отмежевании от обычного городского мира Пекина. Здесь дом не «крепость» обитателя его, а место уединения и покоя.

Вместо одного дома, как во всем остальном мире, в Пекине перед Вами ряд домов. Земли здесь не жалели, потому и раскинулся, на такие пространства, этот удивительный город, влюбляющий  в себя иногда чужестранцев до того, что они забывают родину и остаются здесь до конца дней своих.

Каждый  пекинский дом – низкий, в один этаж, с китайской, крытой черепицей,  крышей, с китайскими, четырехугольником, окнами, затянутыми, вместо стекла, — рисовой бумагой, причем эта бумага идет за деревянным переплетом  иероглифического узора, играющего роль оконной рамы.

В доме одна, две, много три комнаты и часто в одном «доме» у богатого иностранного резидента Пекина – столовая, в другом доме, через каменную дорожку гостиная, в третьем спальня и детская.…Так же, конечно, живет и большинство зажиточных китайцев, у которых европейцы снимают описываемые нами дома-поместья.

Современных, вообще европейских, удобств никаких, а если имеются, то они оборудованы европейцами, но, зато, всюду и везде, есть электричество, как электричество есть во всех, сколько-нибудь крупных, городах Китая и даже в соседних с большими  городами деревнях – китайцы очень любят свет, используют массу электрических лампочек, при свете спят, при слепящем свете электрических иллюминаторов торгуют, кушают, слушают музыку, читают, отдыхают, зная цену самым слепящим, самым потрясающим и ошарашивающим световыми эффектами рекламам.

Но сами китайцы все-таки теперь любят селиться, где можно, в домах европейской  постройки, любят жить  в концессиях, в условиях прочного порядка, поддерживаемого иностранной полицией, строят в концессиях себе особняки и виллы, быстро привыкают, входят во вкус современных технических усовершенствований городской и домашней санитарии.

Причем, как народ древней культуры, они не перенимают новшества «по обезьяньи»,  а как-то естественно и по праву, просто и умело переносят в свой  быт блага европейского материального прогресса.

Вот вы живете в террасах, дом в дом с китайцами, иногда вы один, с вашей европейской квартирой, вкраплены в китайскую среду и ни они на вас не обращают внимания, ни вы не чувствуете каких-либо неудобств от того, что слева и справа от вас, перед вашей квартирой, сзади нее, всюду и сплошь, помещаются китайские семьи.

Вы живете так месяц, год, два и даже не отличаясь наблюдательностью, становитесь, в конце концов, осведомленным, как и чем живет этот, столь отличный, в общем, от нас во всех своих путях мышления, быта, мировосприятия, мироощущения народ.

Китайцы любят обстановку, знают цену обстановке, ставят охотно в дома европейскую мебель, теперь все чаще обставляют то гостиную, то спальню в стиле ультра модерн.

Но гораздо характернее для китайцев в их домах некоторая пустота в обстановке – у них нет культа предмета, обожания  старой вещи, нет преклонения перед «дедовским креслом» или перед диваном только потому, что он «отражает» ту или иную эпоху или сделан в царствование такого-то императора. Только коллекционеры или антиквары по профессии вырабатывают в себе преклонение перед старинными вещами.  

Пустота в помещениях, что особенно чувствуется в просторных приемных,  до некоторой степени возмещается красными досками  под потолком, на которых причудливая вязь золотых иероглифов свидетельствует о заслугах и добродетелях хозяина, которому такая доска могла быть поднесена сослуживцами, подчиненными, благодарными клиентами или просто заботливыми и внимательными друзьями.

А то, просто, с потолка спускаются вдоль стен полосы свитков на которых начертаны, черным по белому, мысли древних мудрецов, а за последнее время, в домах преданных поклонников нового режима, со стен от потолка к полу бегут цитаты из книг «отца китайской революции» Сун Ят-сена.

Китаец видит в иероглифе не только то смысловое понятие, которое иероглиф в себе заключает, но ещё и картину изображения мыслей графическим путем, полный тайны символ или подлинную тайну до предела сконцентрированной  и углубленной души.

Китаец может внимательно и удобно всматриваться в начертание линий, ища в них, помимо явного, особый тайный смысл который любили и умели вкладывать ученые каллиграфы прошлого в свои замысловатые писания.

В китайском доме есть, как и у нас, прислуга. Чем дом богаче, тем прислуги в нем больше – прислуга, которая готовит пищу, которая ходит за детьми, стелет широкие, под балдахинами, постели, исполняет черную работу. Но у китайцев нет такого резкого деления прислуги по профессиям, как в Европе – лакей, дворецкий, нянька, гувернантка и т.д.

Однако у прислуги у самой есть свои традиции – исполняющий чистую работу бой, не станет делать черную работу за кули, и часто норовит этим кули командовать, отдавая распоряжение в той же манере безапелляционного приказа, как это делают ему его господа.

Прислуга в китайском доме есть прислуга, не члены семьи, но социальные перегородки между нею и хозяевами не так высоки, как у иностранцев, обращение более простое, отношения более ровные, чем у нас.

Прислуга у европейцев, живущих в Китае, как прислуга во всем остальном мире, работает, в общем, столько, сколько принято работать за то скромное жалование, которое ей платится. Повар, умеющий  готовить, получает в пределах от 20 до 40 мекс. долл., бой от 18 до 25 и 30, на своих харчах, шофер долларов сорок, кули 10-15, цифры эти очень относительны, варьируются в зависимости от города, от колебаний спроса и предложения и даже  сезона.

В Шанхае есть первоклассные, богатейшие отели, в которых «бойки» получают всего по восемь долларов жалования в месяц, остальное подрабатывая чаевыми, тоже, в общем, скромными.

Но в  китайских домах прислуга получает меньше, чем в европейских, а работает больше.

Может быть это объясняется тем, что китайцы, лучше умеют подбирать себе прислугу.

Готовя пищу китайцы (речь идет все время о людях среднего достатка, которых большинство), предпочитают пользоваться китайскими жаровнями, реже ставя газовые или электрические плиты.

Мужчина в доме доминирует. Он по утрам уезжает на службу в контору, в банк, на завод на рикше или на автомобиле. Дома без него остаются и почти всегда находятся налицо – женщины, дети, прислуга. Вернувшись со службы глава семейства или отдыхает или, по достатку, идет развлекаться, забирая жену, но подчас и детей.

Гости бывают, но «забегание» одной дамы к другой даме, в промежутке между посещением магазинов или, просто, от нечего делать, не принято, как у нас.

Дома все домашние в общем целый день работают, отдыхают только вечером: готовится пища, моются полы, почти всегда в доме же стирается белье, которое тут же вешается для просушки на длинных бамбуковых шестах. Женская прислуга – амы, шьют, чинят, штопают; если нужно поставить новую подметку, приглашается бродячий сапожник.

А когда день трудов закончен, когда все насытились вечерним «чи-фаном», то, в теплую погоду, все выходят посидеть около своих домов, причем, в этом случае, прислуга нередко сидит, хотя и в некотором отдалении, но тут же, вместе с господами (словно, кстати сказать, совсем неприложимое  к  китайскому быту).

Китайцы любят не столько музыку, сколько звуки, поэтому граммофон или радио не может с раннего утра играть веселые мотивы, фокстрот или мелодию из популярной голливудской  поющей картины.

Очень любят играть китайцы в мачжан – своеобразный шум тасуемых на столе костяшек этой увлекательной  игры, которая иностранцев может втягивать в свой азарт с не меньшей силой, чем китайцев, слышен и из китайских квартир и из-за стен закрытых на ночь китайских лавок; «режутся» в «мачжан» иногда всю ночь напролет, до самого утра.

Китайцы очень азартный народ.

Вообще, у новичка в Китае может создаться впечатление, что китайцы это  «бессонная нация» — они поздно засиживаются за мачжаном, поздно кончают парадные ужины, любят посидеть с «синг-сонг герлами», как здесь все зовут певичек; молодежь, в особенности, подолгу засиживается в дансингах, до полицейского часа.

Но это не совсем и не всегда так, потому что рассеянный образ жизни ведут  процентов двадцать городского населения – обладатели легких денег, просто бездельники и беспечные люди, — люди, живущие нетрудовым доходом, проживающие наследство и тому подобное – весь же пласт городского, не говоря уж про деревенское население, идут спать между 9 и 10 час. вечера и встают «с петухами», во всяком случае очень рано.

У китайцев в отношении еды нет такого резкого различия сервируемых блюд, как у нас – утром одна пища, в поддень другая, обед отличается от ужина и т.д. Они и утром, часто, вкушают то же самое, что под вечер. Непременной и существенной частью всякой еды у большинства населения является питательный и неприедающийся им рис.

Китайцы довольно охотно пускают в свои дома постояльцев, снимающих комнаты. Иногда в комнате селится, в зависимости от достатка, целая семья, иногда живут по двое по трое молодых студентов или девиц, учащихся в разного рода средних, полусредних и высших учебных заведениях.

Имущество у таких студентов состоит из пары чемоданов, кроме китайского одеяния есть у тех, кто побогаче, два-три  китайских костюма, связка книг, немудрые картинки, чтобы повесить на стену и эта молодежь, которая воспитывается, кроме школы, главным образом на кинематографе, не прочь распевать дома в свободное  время фокстроты. Они  веселые ребята, довольно  общительные, в портовых городах почти все они говорят или объясняются на английском языке, вкусив обильно от благ и зол европейской цивилизации.

Но учение и внешнее благонравие в домашнем быту может отлично уживаться с исповедованием  крайних политических убеждений, с печатанием коммунистических прокламаций на самодельном гектографе и даже с  расклейкой их, на заре, по улицам иностранных концессий, где это гораздо  мягче наказуется, чем, подчас, на китайской территории, по соседству.

Статистика  последних лет показала, что настроения китайского студенчества  резко изменились влево, что те, кто в 1927 году безоговорочно стояли на стороне национальной партии Гоминдан, генерала Чан Кайши, теперь, тайно или явно, исповедуют коммунистическую идеологию.

Сказывается это даже на внешнем облике – немногие, но все-таки, довольно часто в городах попадаются молодые адепты московской веры, которые и на жарком юге носят сапоги бутылками, под московских революционеров, отпускают волосы на голове не то под Карла Маркса, не то под Добролюбова и хранят в чемодане, старательно упрятанными в укромный  уголок, открытки с изображением Ленина и Сталина.

Поворот городской молодежи  к  коммунизму  объясняется, с одной стороны теми интригами и настроением в верхах правящей партии, которые стали хроническим явлением на протяжении последних пяти-семи лет, а также и тем, вполне естественным, духом молодого задора, протеста и экстремизма, который свойственен молодежи вообще и всегда во всех странах.

Заканчивая главу о быте городского, среднего класса, необходимо упомянуть, что китайцы любят ходить в магазины и довольно щедро в них покупают, хотя вообще то, они очень расчетливый и, насчет трат, осторожный народ: у них есть две крайности: скряги и моты.

Китайцы, как ни как у себя в стране патронируют, буквально, десятки тысяч магазинов, магазинчиков и лавок, в которых число приказчиков и мальчиков на обучении всегда больше, чем покупателей и которые, все-таки, тем не менее, существуют годами, бесспорно извлекая какую-то прибыль, несмотря на свирепую конкуренцию соседей.

В Китае, и до сих пор во многих городах существуют специальные кварталы, даже целые улицы, которые торгуют предметами одного  порядка – улица мебельных магазинов, улица художественных вещей «кью –pio», улица магазинов, торгующих исключительно мануфактурой и т.д.

В Шанхае, на Ейтс род, например, один за другим тянутся известные среди модниц лавки нижнего, шелкового, дамского белья, вырабатываемого по последним парижским моделям.

Не могут пожаловаться на свои дела и большие универсальные магазины, которые  приобретают товары из первых рук, многие товары импортируют из Европы и Америки, и клиентами которых являются не только массовый, китайский покупатель, но и все большее количество иностранцев, в особенности из числа наших соотечественников. Эти универсальные магазины почти всегда ставят цены хотя и немного, но все-таки, ниже, чем в иностранных торговых предприятиях.

Хочется в заключение отметить также, что городские китайцы большие поклонники парфюмерии и разные благовонные запахи играют значительную роль в домашнем быту населения.

Существует специальная уличная профессия по продаже бутоньерок пахучего, даже пряного, китайского цветка «ба-ле-хо», который женщины вкладывают в волоса, мужчины носят в петличках халатов, у ворота, а, некоторые, просто держат в руке, и время от времени, жадно вдыхают.

Китайская женщина умеет ценить и понимает толк в косметике, китайские мужчины, в особенности те, кто помоложе, даже «бои» в домах увлажняют волосы на голове пахучими мазями, так что на диво правильные проборы городских франтов  почти всегда блестят бриллиантином и распространяют сладковатый аромат пряной китайской парфюмерии.

Арсений Северный на фоне портрета своего отца - писателя Павла Северного

Не так давно жизнь подарила мне знакомство с Арсением Павловичем Северным – сыном известного шанхайского эмигрантского писателя 1920—1940-х годов Павла Северного. Ровесник века революций, мятежей и войн, П.А.Северный своей судьбой мог бы  привлечь любого историка, беллетриста, драматурга, режиссера, задумавшего написать и снять захватывающий исторический роман. Родился он в Российской империи, почти 35 лет своей жизни провел в Китае, а потом вернулся в СССР.

Павла Северного без преувеличения можно назвать самым издаваемым и самым читаемым писателем русской эмиграции в Китае. В конце нашего исследования мы приведем полную его библиографию, которая убедительно говорит о широте литературных интересов и пристрастий писателя.

Можно сказать, что именно в эмиграции сначала робко, а потом все решительнее и крепче проявился талант Павла Северного аккумулировать общественные думы и чувства, волнующие русскую эмигрантскую среду, выражать мысли и чаяния совместного отечественного прошлого и настоящего. Конечно же, его нельзя сравнить ни с Достоевским, ни с Львом Толстым. Однако он стал типичным выразителем, рупором и транслятором тех общественных настроений, которые витали в среде думающего эмигрантского большинства. В эмиграции им было написано  18 произведений, а по возвращении в СССР – еще десяток больших романов и книг. Всего перу писателя принадлежит 128 произведений, написанных в разные годы на самые разные темы и в разных жанрах. И по ним явственно видно, что русская тема у него неизменно — главная.

У Павла Северного очень лирический, проникновенный язык, такая в наше время уже почти забытая «пейзажная» проза, но проза суровая, уральская, как природа, среди которой он вырос, которую полюбил и которую впитал. В своих произведениях он часто обращался к историческому прошлому России и Китая, и через картины этого прошлого пытался понять и объяснить настоящее, то, чем жил писатель и общество в различные периоды существования. В тех же случаях когда то или иное произведение П.Северного было целиком отдано китайскому сюжету, там неизбежно, хотя и пунктирно проявлялся и русский человек или русская тема: то русская жена главного героя-китайца, то идущий мимо прохожий, то картина русского художника на стене…

Он был именно русским писателем, которого, прежде всего, волновали идеи и темы, связанные с Россией и русским народом, с его будущим, прошлым и настоящим. Осмысление этих тем он выражал в сюжетах, где часто моделировалась ситуация: человек в тупике неразрешимых обстоятельств. Разворачивая действие, он вместе с читателем искренне удивлялся и восхищался своим персонажем, выходящим из всех возможных трудностей если не героем, то преодолевшим их Человеком.

Наше время интересно тем, что изучая наследие русских мыслителей и философов, писателей и общественных деятелей, поэтов и артистов, относящихся к  русской эмиграции, мы и посейчас находимся в стадии находок и открытий. Темы, которые выбирал Павел Северный, всегда были животрепещущими. Можно утверждать, что нет ни одного произведения, которое было бы неинтересно читать! Досадно лишь, что многое из творческого наследия вовремя не нашло своего читателя, было загнано «на полку» цензурой и досадными историческими обстоятельствами (эмиграция, затем репатриация).

Интересный писатель, как правило, является и интересным человеком. Павел Северный дружил и имел большую переписку с Николаем Рерихом, встречался с Рабиндранатом Тагором и многими другими известными общественными деятелями, политиками и представителями культуры разных стран. Так, встреча Павла Северного с Лу Синем, знаменитым артистом китайской классической пекинской оперы Мей Ланфаном, многолетняя дружба с выдающимся китайским художником Лин Фомином оставили глубокий след в жизни писателя и его творчестве. Незабываемой для писателя была и его встреча с Федором Шаляпиным во время гастролей великого певца в Шанхай. Павел Северный был очень дружен с известным шанхайским оперным басом В.Г.Шушлиным, был знаком с А.Н.Вертинским и очень дружил с С.С.Аксаковым (правнуком писателя С.Т. Аксакова). Близкими его друзьями были известные и состоявшиеся в Шанхае художники М.А.Кичигин, А.И.Ярон, И.Герасимов, М.Домрачев, Н.Г.Соколовский, Л.В.Сквирский, И.Пакидов и другие, чье творчество только сейчас стало доступно знатокам и стало предметом научного изучения.

Из альбома В.Д.Жиганова "Русские в Шанхае"

К сожалению, многое из биографии П.Северного оказалось неясным, и восстановлению, увы, не подлежит. Сведения о жизненном пути писателя скудны и зачастую больше похожи на легенды. По сути дела, нет ни одной серьезной литературоведческой работы о его творчестве, нет  даже его внятной биографии. Туманом покрыты годы пребывания Северного в эмиграции, и совсем ничего неизвестно об участии в экспедициях Н.К.Рериха, о парижском периоде жизни, о путешествиях в Индию и Японию, о легендарном пешем переходе из Харбина в Шанхай. Его сын, Арсений Северный, признается: «К сожалению, многого я не знаю, так как родители оберегали меня от лишней информации, ибо жизнь жестока и переменчива...!»

«Сам я, — продолжает он, -  еще в детстве совершенно случайно узнал, что мой отец — барон. Как-то в Шанхае нас пригласили в гости на прием к французскому вице-консулу, его русская жена была подругой мамы по юности. Тогда было не принято детей сажать за стол вместе со взрослыми, детей кормили и развлекали отдельно. Главное правило: дети не должны были знать, что делают и о чем говорят взрослые!

И вот меня провели в большую библиотеку, где я случайно обнаружил  книгу «Русские в Шанхае»! Конечно, я ее взял посмотреть. Перелистывая страницы, внезапно увидел там фотографию отца, под ней — сопроводительная надпись. До сих пор помню, как нелегко было тут же не броситься в соседнюю комнату с расспросами. Когда мы вернулись домой, я сразу выпалил: «Папа, ты что, — барон?!» Родители очень испугались, зашикали на меня, взяли слово, что я буду молчать. Так я узнал о происхождении своего отца».

Вопросов при написании данного труда иногда было настолько много, что Арсений Павлович сердился: «Что вы меня — проверяете? Родители всего боялись – красных, белых…. Боялись иногда не то что слово сказать, а даже не так посмотреть!»

И все-таки, главный вопрос остался без ответа: литературным творчеством прожить можно было с огромным трудом, особенно в Шанхае. Чем же жил и чем занимался П.А.Северный в эмиграции? Журналистикой? Был клерком в конторе? Служил где-нибудь в полиции или в охране (бодигардом или вочманом-сторожем). Все это так и осталось неясным! Мы сидели с А.П.Северным за документами, фотографиями, постепенно восстанавливая пробелы. Не все удалось восстановить, но кое-что – все-таки получилось. Результатами этой трудной и интересной работы нам хочется поделиться с читателями сайта Русского клуба в Шанхае.

Детство и юность на Урале. Семья. Павел Александрович фон Ольбрих родился 27 сентября 1900 года в селении Верхний Уфалей (ныне — Челябинская область) в дворянской семье. Отец его, барон Александр Викентьевич фон Ольбрих, потомок немцев петровских времен, был горным инженером и управляющим у богатых уральских заводчиков.  В Верхнем Уфалее они прожили с 1899 по 1903 гг. «Товарищество Сергинско-Уфалейских горных заводов» за его организаторские способности, энергию и авторитет назначило его главным управляющим своего завода в г. Невьянске.

Мальчик сначала получил добротное домашнее  начальное образование, а среднее образование  был отправлен получать в Пермь, где окончил гимназию. С детства восхищался профессией живописца, вообще любил художников. Павел Северный сам неплохо рисовал (по стандарту домашнего образования уметь рисовать, и на приличном уровне, должен был каждый), так же как, впрочем, знать классические языки и мало-мальски владеть музыкальными инструментами. Уже взрослым, он не только дружил с художниками, но был знатоком изобразительного искусства. Собирал картины, любил общение с интересными людьми. Это отразилось и на особенностях его литературного слога, такого «изобразительного», со многими точно подмеченными чертами, похожими на мазки живописца по полотну.

Детство Павла фон Ольбриха прошло в г. Невьянске на берегах Камы на Чермозовском заводе, где отец его служил главным управляющим. Детство прошло на природе, которую он так любил описывать.

«Леса реки Косьвы, пожалуй, были самыми глухими из всех лесов Северного Урала. Дремучи, мало исхожены людьми, зато вдоль и поперек исчерчены звериными тропами. Всякому зверю жилось в косьвинских лесах вольготно и привольно, а особенно хорошо было медведям…» — так начинается повесть «Топтыгин с Косьвы», сюжет которой  повествует о дружбе между старым охотником и медвежонком, оставшимся без матери. Именно в детстве, по всей вероятности, Павел Северный впервые познакомился и подружился с простыми людьми, к которым проникся искренним уважением. И это отношение к простому мастеровому русскому человеку, который и к охоте приучен, и, что называется, и в голоде и в холоде сумеет найти себе пищу и тепло, — он пронес через всю жизнь.

Безусловно, на всю жизнь запомнился ему Средний Урал и Прикамье — родные места и вечная любовь писателя. Уральские предания, ремесла, обычаи, быт – вот тот мощный жизненный пласт, который всегда питал творчество П.Северного. Недаром печататься он стал под псевдонимом «Северный», ставшим потом официальной фамилией жены и сына.

А жизнь уже готовила ему немало жизненных испытаний…

В годы революций и гражданской войны. Когда началась Первая мировая война, Павлу Ольбриху было 14 лет. Во время войны он успел окончить гимназию в Перми. Окончание учебы, по всей вероятности, пришлось на лето 1916 года, а осенью он добровольцем ушел на фронт. Это было не просто проявлением патриотизма. Он хотел доказать, что, будучи немцем, он готов бороться с врагами России за веру, царя и Отечество. По воспитанию он был монархистом, поэтому февральский и октябрьский перевороты 1917 года не принял. Был ранен, и вместе с такими же ранеными с фронта оказался в Екатеринбурге.

Надо сказать, что еще в период гимназичества он увлекся театром, ходил на спектакли заезжих знаменитостей. А в 1918 году, согласно выданной справке, несколько месяцев работал в екатеринбургской труппе П.П.Медведева как драматический актер.

А вот его отец, как бы это не показалось странным, принял советскую власть, не бежал от красных, как другие заводчане, а остался, решив помочь налаживать производство, поскольку считал своим долгом борьбу с разрухой. Несмотря на это, в 1919 году отец с семьей были расстреляны новой властью. Получив известие об этом, Павел тут же  ушел добровольцем в армию Колчака.

В колчаковской армии Павел пережил все тяготы гражданской войны, стал участником великого Ледяного похода, когда 100-тысячная армия Колчака по неокрепшему льду Байкала пыталась перейти на другой берег озера. Лед ломался, люди, животные, снаряжение, — все проваливалось вниз. В общей сложности Байкал перешло 15 тысяч человек, остальные погибли!

Оставшись в живых, «счастливчик» Павел фон Ольбрих попадает в плен к большевикам, однако вскоре ему удается бежать. Но изможденного холодом и голодом  барона  ожидает еще одно тяжелое испытание – он заболевает тифом. Благодаря самоотверженным медсестрам из Красного креста Павел едва выжил и сумел излечиться. Вместе с волной таких же беженцев-солдат он все дальше уходит на восток,  после l920 года эмигрирует в Маньчжурию, а в 1921 году добирается, наконец,  до Харбина.

Известно, что семья родителей Павла фон Ольбриха была большой: кроме отца и матери, у него были младшие сёстры, а сам он был самым желанным ребенком, — мальчиком, наследником. Обычно такие дети с детства окружены любовью и обожанием. Таким людям вдвойне тяжело пережить гибель близких, домашнего уюта и семейного очага. Не эти ли чувства выразил поэт-эмигрант Николай Языков.

Лишь теперь в стране чужой, безрадостной,

Где болит раненьями рука,

Я ценю уют домашний, сладостный,

Тихий шепот в углях камелька…

Только там, на Родине любимой,

Только там узнаю я покой…

Где нависла церковка незримая

Над великой голубой рекой…

А теперь в чужбинной муке тая,

На чужом, далеком берегу

Мысль о Родине своей в Китае

Со слезами в сердце берегу…

Первые рассказы и пьесы Павла Северного появляются еще до 1917 года (к сожалению, данные об этих публикациях не сохранились). Молодой писатель черпает вдохновение из собственного опыта, из воспоминаний детства, описывая факты биографии, случаи из жизни, представляя картинку-сюжет для серьезных размышлений и выводов. После написания нескольких пьес и благодаря этому он понял, что хотел бы писать и прозу. Со временем, оттачивая перо, от небольших рассказов он перейдет к очеркам, повестям, романам¹. За изобразительность, за увлекательный и закрученный сюжет, его быстро оценила женская аудитория (составлявшая в эмиграции большинство читающей публики).

Чаще всего история пишется победителями, а Павел Северный рисовал историю не сломленных духом побеждённых. Случаю своего пленения и чудесного освобождения П.Северный посвящает рассказ «Гимн» (написан в 1941-м г.),  сверхзадача которого  в ярко обозначенной идее монархизма и верности старой России. Сюжет сочный: во время гражданской войны группу пленных белых офицеров, плохо обыскав, сажают в чулан под театральной сценой. В театре готовится концерт для революционных матросов и солдат. Привозят напуганных пианистку и скрипача, из зала они слышат орущие голоса: — Эй, «Мурку» давай, «Гоп со смыком»!… В белом концертном платье неожиданно для всех пианистка играет «Боже, Царя храни!». Музыку обрывает выстрел, пианистка ранена. Через силу доиграв гимн, она, пошатываясь, выходит на улицу. Офицеры под сценой потрясены. Ночью один из них достает из голенища спрятанную гранату, взрывает дверь, и все убегают. Мужество женщины становится сигналом к действию для мужчин.

Отношение к Колчаку, вероятность личного знакомства. К теме Колчака и роли его в белом движении писатель Павел Северный обращался не раз. Будучи убежденным монархистом, он был выразителем настроений определенной части военных, недовольных Временным правительством и белыми вождями, обвинявших их в отсутствии перспектив строительства будущей России и нерешительности в действиях. Писатель признавался: как бы ни повернулся ход истории, — вожди наши были честны перед нами, и вечная им хвала и великая память за жертвы во имя России.

Впервые к личности Кол­чака Павел Северный обра­тился в своем сборнике расска­зов «Только моё, а может быть и ваше» (1924 г.). Один из расска­зов посвящен последним часам Колчака. Знал ли Павел Северный Колчака лично, мы можем лишь гадать. В разго­воре с  сыном писателя прозву­чало искреннее удивление: «Чи­тая его рассказ, меня не поки­дает вопрос: откуда папа знал это?!». Ясно одно: в книге собраны рассказы очевидца событий гражданской войны, поднята проблема самосознания той части общества, которое оказалось изгнано, выдавлено за пределы России. Один из российских публицистов как-то заметил: «Человек, прошедший гражданскую войну, потерял охоту оправдываться».

Вероятно, судьба белогвар­дейской армии и ее вождя волно­вала писателя всю жизнь, он собирал материал, знал мно­гих участников Ледового пере­хода, общался с ними в эмигра­ции. По рассказам сына, П.Северный дружил с несколькими высокопоставленными офицерами колчаковской армии (в том числе с Дитерихсом и князем Ананьевым). Со временем подробности раз­личных событий связанных с трагическим поражением белой армии вылились в круп­ный роман, который назван необычно: «Ледяной смех». Трагическая ги­бель почти сотни тысяч людей названа «ледяным смехом» судьбы, возмездием рока за непоправимые ошибки, за жестокую братоубийственную и человеко­ненавистническую войну.

Вообще смех как метафора встречается у писателя неоднократно, и каж­дый раз используется в совершенно непривычном смысловом значе­нии. Скажем, тот же «ледяной смех», можно объяснить тем, что большин­ство замерзающих умирает с улыбкой на устах, так как замерзая на морозе, человек ощущает тепло и ему становится хорошо… В другой повести, говоря о вырубке вековых лесов, П.Северный подмечает, что «тайгу огласили первые хохоты топоров»… То есть живым эмоциям и звукам писатель придает совершенно неподходящие эпитеты, и здесь проявля­ются, вероятно, очень личные и болезненные ассоциации из пережи­того…

История, описанная в романе «Ледяной смех», — это трагический рас­сказ об исходе армии адмирала Колчака из Екатеринбурга до Байкала, и жуткого окончания  Великого Сибирского Ледяного похода через замерз­шее озеро в январе-феврале 1920 года. «Павел Северный, – гово­рится в предисловии к роману, – предельно объективен и правдив в описа­нии событий, происходивших в Сибири, адмирала Колчака и его окружения. Характеристики писателя точны, исторически верны. В настоя­щее время их историческую точность можно проверить множест­вом печатных источников и документов, вышедших лишь через двадцать лет после первого издания романа в 1981 году».

Говоря об эмоциях и тех мыслях, которые вызвал этот роман, председатель Русского клуба в Шанхае М.Дроздов писал сыну писателя: "Поскольку начинал читать «Ледяной смех» П. Северного сразу после рассказов Бунина, мне бросилось в глаза несовершенство литературного языка, хотя если сравнивать с тем, что сейчас пишут и публикуют современные авторы, то эта книга просто образец для подражания. Несмотря на некоторые недостатки, я с большим интересом и удовольствием прочел  книгу, тем более что интересуюсь всем, что связано с революцией и гражданской войной. Был просто поражен смелостью автора, с такой симпатией и уважением нарисовавшего портрет Колчака, Каппеля, а также многих белых офицеров (Муравьев, Кокшаров и др.), аристократии (княжна Певцова), духовенства (владыка Виктор) и даже купечества. Учитывая, что книга писалась в 1970-е гг., — можно назвать это подвигом. Все мы знаем советское  время и хорошо помним негативное отношение к «белякам» в целом и к Колчаку, в частности, которые массово культивировались в СМИ, художественных и документальных фильмах. То, что книга вышла в СССР, — можно также отнести к числу чудес. Хотя, возможно, это объясняется тем, что вышла она в провинции. Уверен, что публикация книги такого содержания в Москве была бы исключена. [Книга в 1981 г. вышла в сокращенном варианте в Москве, в издательстве «Современник», но в современном издании 2009 года полный текст произведения представлен впервые, – Л.Ч.]. Безусловно, там есть идеологические вставки, которые сделали эту книгу «проходной для цензуры», но опытный взгляд их сразу выхватывает. В этой книге важно то, что события (жизнь в Омске, отступление и проч.) описываются уцелевшим очевидцем. И вынужденные вставки, дань цензуре, не сильно портят дело. Сам Колчак показан с симпатией. Даже эпизод, в котором Колчак приказывает расстрелять полк, перешедший на сторону большевиков, не разрушает картины. Жестокость Колчака продиктована обстоятельствами и имеет смысл, диктуемый логикой войны. В целом, на мой взгляд, это довольно крепкая беллетристика»².

35-летняя эмиграция и творческие дебюты. Первое время русская эмиграция в Китае переживала очень большие трудности, люди сильно нуждались. Не было возможности найти хорошую работу, сказывался языковой барьер; у большинства не было никакой специальности. Такие как П.Северный имели за плечами лишь опыт Первой мировой и гражданской войн, умели лишь стрелять, убивать, выживать в условиях походной и казарменной жизни (Северный был юнкером, то есть имел звание унтер-офицера из дворян).

Жилось русской эмиграции в Китае очень и очень трудно. Первое время жили исключительно ожиданием: вот-вот красные «голодранцы» потеряют власть и все вернется на круги своя, скоро возвратимся домой, и все станет по-прежнему!

Четырнадцать ужасных лет,

Что в жизни сброшено со счету

Без упоений, без побед,

Без созидательной работы.

Не пролита за славу кровь,

Труда нет гордых достижений.

И даже бледная любовь

Была без красок, без сирени!..

В неслышном горе, средь врагов,

В бессильном ропоте прострации…

В бульдожьем закусе зубов…

— Вся бесполезность эмиграции…

Н.Языков, 28 октября (1937 г.?)

Но время шло, а ничего не менялось. И вот в этой, можно сказать, морально и физически деклассированной эмигрантской среде, стали проявляться черты удивительной русской, российской приспособляемости: в среде растерянных и впавших в отчаяние людей постепенно стали выделяться талантливые люди, которые задались вопросом: как получилось, что мы оказались за границей никому не нужными, «лишними» людьми? Мы – не хуже тех, кто остался на родине, но мы проиграли великую битву за право жительства в родной стране. Значит, причина нашего изгнания – глубже, она не в образовании или культуре, она кроется в чем-то ином. И значит, нельзя отчаиваться! Нужно – жить. Эта немалочисленная группа людей сначала поодиночке, а затем, объединяясь в клубы по интересам, живо интересовалась всем, что их окружает, эти люди впитывали в себя чужую культуру и несли свою. Это были люди, от которых шла положительно заряженная волна, которая вела за собой и других. Поэтому правы те, кто считает, что российская культура и русский народ способны найти себе дорогу в любой стране, везде смогут адаптироваться и приспособиться, главное — не потерять своей культуры, своих убеждений и воспитания.

По сведениям главного управляющего китайскими таможнями, в 1927 году русских в Китае, не считая Харбина и Маньчжурии, насчитывалось 68.097 чел., в то время как англичан лишь 11.614. «Русские явились для Китая, — писал английский журналист, — в одно и то же время своего рода Божьим благословением и источником неприятностей. Большевистская катастрофа вынудила многие тысячи русских искать в Китае прибежища. В числе этих беженцев большинство были людьми образованными, привыкшими жить широко, знакомыми с достатком, а в некоторых случаях – даже с роскошной жизнью. Попав в Китай, им всем пришлось приспособляться к обстановке и чуждым условиям жизни. Однако подавляющее большинство русских нашли прочное и постоянное применение своих разносторонних знаний и способностей: кто преподавателем музыки, приказчиком, надсмотрщиком за работами, женщины – швеями, модистками, маникюристками и т.д. и т.п. Что характерно в отношении всей массы русских беженцев – это то, что, попав в тяжелую обстановку, в жизненные обстоятельства, к которым большинство из них не были подготовлены, никто, за редкими исключениями, не опустил рук, не признал себя побежденным жизнью...

Почти все русские, — продолжал журналист, — попав сюда в Китай, сохранили красивый жизненный энтузиазм и веру в жизнь (которая является, по-видимому, отличительной чертой этой нации) и которые привлекли к ним симпатии многих иностранцев. Нам, иностранцам, пришлось признать перед лицом результатов, достигнутых русскими в борьбе за право существования в Китае, что куда бы русский ни попал, в какой бы обстановке он ни очутился, — он приносит с собой чарующую способность улыбаться и даже отвечать смехом на гримасы жизни, даже при самых тяжелых обстоятельствах жизни... Это ли не сила, перед которой приходится преклоняться?», — завершала свою передовицу газета.³

Продолжение следует...

Примечания:

1. Первые рассказы (которые удалось интерпретировать): Буря на Волге (рассказ) //Студенческая жизнь, № 1, 1923; Шестая рапсодия Листа (рассказ); Письма с советскими марками (рассказ); Ксения Певцова (рассказ); Осколки битого хрусталя (рассказ); Только мое, а может быть и ваше (рассказ); Тот с голубыми глазами (рассказ); Шуты вместо Креста (рассказ); Прелюдия (рассказ); Песенка китайского Пана (рассказ) //Прожектор, № 42; и ряд других. Источник: Перечень произведений Павла Северного (из семейного архива А.П.Северного).
2. М.Дроздов, председатель Русского клуба в Шанхае, из переписки с Арсением Северным.
3. По сведениям английской газеты «Пекин лидер». /Иностранцы о русских //Шанхайская Заря, 9 мая 1930 г. – С.5.

Эти две группы беженцев очутились в диких джунглях, где не было ни жилья, ни дорог, ни кухонь, ни туалетов, ни душей, ни электричества, ни достаточного запаса питьевой воды, ни других необходимых для нормального существования условий. Работа первых двух прилетевших на Тубабао групп заключалась в том, чтобы как-то обеспечить собственное существование и подготовиться к поселению четырехсот девяносто двух беженцев с парохода «Хва-льен», который должен был прибыть на остров первым рейсом 24 января¹.

Возвращаясь к вопросу о служащих ИРО в лагере, хочу отметить, что, помимо Мирама, со временем в канцелярии ИРО появилось еще несколько работников-беженцев, в числе которых были Фрида Блаш, И.И. Преловский, Мозес Кац и другие²). Главное управление ИРО в Женеве направило в лагерь дополнительных сотрудников, среди которых одну из самых ключевых позиций занимал швейцарец Эрик Боген, заведовавший отделом расселения беженцев. Все сотрудники ИРО получали месячное жалованье.

На всех мужчин в лагере распространялась трудовая повинность, женщины занимались домашним хозяйством, работали посменно на общих кухнях, служили в различных офисах в качестве машинисток и секретарей, были медсестрами в больнице. Сначала все работали безвозмездно, но позднее стали получать небольшое денежное вознаграждение, которое уходило на покрытие мелких расходов. Все рабочие места были в той или иной степени связаны с обслуживанием обитателей лагеря.

Администрация ИРО на Тубабао разделила лагерь на районы, и в окончательном виде в нем насчитывалось четырнадцать районов, в каждом из которых в момент наибольшей населенности лагеря проживало в среднем более трехсот человек. Районы были не равны по площади из-за различных топографических условий и обозначались номерами в зависимости от времени их образования, то есть прибывшие в самом начале жили, как правило, в первом районе, а прибывшие под конец — в четырнадцатом. Во главе каждого района стоял назначенный администрацией лагеря «районный», через него населению передавались все распоряжения, исходившие от начальника лагеря³.

Три района — четвертый, восьмой и одиннадцатый — в дополнение к своему цифровому обозначению стали соответственно называться «скаутский», «президентский» и «музыкантский». Как и следует из его названия, большинство населения «скаутского» района состояло из скаутов (членов молодежной организации для мальчиков и девочек) и их семей. В «президентском» районе жил с семьей председатель Российской эмигрантской ассоциации Шанхая Г. К. Бологов и его ближайшие сотрудники, там же располагалась в большей палатке канцелярия ассоциации. В «музыкантском» районе жили главным образом музыканты с семьями.

Для охраны порядка в лагере была создана собственная полиция, состоявшая преимущественно из мужчин среднего возраста, многие из которых были бывшими воспитанниками кадетских корпусов или служащими в полиции иностранных концессий Шанхая. Полицейские носили защитного цвета шорты и рубашки с короткими рукавами американского военного образца. На левом рукаве рубашки была красная повязка. Головным убором им служил тропический шлем, тоже цвета хаки. Американские военные ботинки завершали наряд полицейских. При полицейском участке имелась маленькая тюрьма, а для разбора тяжб лагерников был создан третейский суд⁴).

Тропическая жара на Тубабао сменялась тропическими ливнями, а иногда на остров обрушивались тайфуны, одному из которых лагерная поэтесса Ольга Скопиченко посвятила следующие строфы:

Океан клокотал и ворчал. Поднималась пучина морская
На борьбу с небесами, и рваные тучи неслись
Бурным вихрем по небу. И водную ширь поднимая,
Страшный желтый буран уносился в свинцовую высь.

Как преддверие... первые, черные, рваные тучи
Надвигались откуда-то с юга на звездную высь,
Пальмы чуть трепетали в предчувствии гроз неминучих,
Джунгли будто бы крепче, грознее, теснее сплелись.

Налетел. Поднял бурное море на остров с размаху,
Бросил хлесткие, злые, колючие струи дождя.
Кроны пальм, как огромные метлы, мотались со страху.
Ветер рвал и крутил, никого, ничего не щадя⁵.

На Тубабао нужно было приспосабливаться не только к тропическому климату и растительности, надо было защищаться от тварей: ядовитых змей, скорпионов, многоножек-сколопендр и множества москитов. Ночи на Тубабао были, к счастью, прохладные, но спать по ночам без москитной сетки было невозможно, а укусы ядовитых змей, скорпионов и многоножек были чреваты иногда серьезными последствиями. Помню, как мой сосед по двухместной палатке Владимир Краковцев ночью во сне случайно высунул левую руку из-под москитной сетки и его ужалила сколопендра. Пролежав несколько дней в больнице, он выписался, хотя был сильно ослаблен, и вскоре умер от инфаркта. Смерть Краковцева наступила внезапно, солнечным утром: он лежал на своей койке, а я сидел на своей — расстояние между койками шага два, — вдруг он приподнялся, пристально взглянул на меня, глубоко вздохнул, дернулся, стал бледно-лиловым и с омертвевшими глазами повалился навзничь.

Мне посчастливилось избежать укусов змей, скорпионов и многоножек, но, подобно многим другим, я не избежал москитной лихорадки, бросавшей меня то в жар, то в холод в течение нескольких суток. Потребовалось немало времени на восстановление подорванных лихорадкой сил.

Как упоминалось выше, лагерным жильем были палатки различных размеров — двухместные, четырехместные, двенадцатиместные, двадцатиместные. В них ютились мужчины, женщины, дети, старики — все обитатели лагеря, численность которых в момент их наибольшего скопления достигала пяти тысяч четырехсот семидесяти человек⁶). Недаром Тубабао мы прозвали «палаточным городом».

Палатки и походные койки, которыми ИРО обеспечивала обитателей лагеря, остались у американской армии после войны. Подержанные палатки кое-где подгнили и потому протекали, однако достаточный запас брезента позволял либо сооружать «двойную крышу», то есть вешать над палаткой кусок брезента, либо же просто латать ее. Устанавливать палатки поручалось физически крепким мужчинам — и это была последняя стадия работы по обеспечению прибывших жильем. Перед тем как ставить палатки, нужно было расчистить джунгли на предназначенных для того делянках. Расчисткой джунглей тоже занимались физически сильные мужчины, и один их них, доктор А. Кумановский, так описал эту весьма тяжелую работу:

Мы начали вырубать заросли джунглей и все это сжигать. Наличие крепкой, клейкой, красной глины, прикрывающей камни и кораллы, основу острова, мешало быстрому продвижению и утомляло в хождении и работе по очистке дорог, мест для палаток и канавок вокруг них, дабы отвести воду, обильно льющуюся с неба днем и ночью. Улучшение двигалось весьма медленно и стало заметным только к концу четвертого месяца нашего пребывания здесь⁷).

Мужчинам также приходилось рыть прямоугольные двухметровые ямы для отхожих мест — отдельно для мужчин и женщин. Ямы они покрывали привезенными, уже готовыми, деревянными щитами (2 х 3 м) с вырезанными в них круглыми отверстиями. По углам каждой ямы устанавливали деревянные столбы, которые затем обтягивали сверху и со всех четырех сторон брезентом. Когда отхожие ямы наполнялись, их зарывали и копали новые.

Строительным материалом для кухонь, кипятилок и других строений тоже служили доски, столбы и брезент. В каждом из четырнадцати районов лагеря были два отхожих места (для мужчин и женщин), кухня, кипятилка и кладовая для хранения продуктов. Вот как выглядела кухня моего седьмого района: выровненный прямоугольный участок земли, застланный досками, по углам четырехметровые столбы с брезентовым навесом — защита от солнца и дождя. Под навесом шесть больших керосиновых печей, весьма вместительные котлы и кастрюли, другая кухонная утварь — все это американская армия передала ИРО за ненадобностью. На этой кухне ежедневно готовили обед и ужин на триста с лишним человек, живших в районе. Каждый день на кухне работало несколько женщин — главная повариха и ее помощницы. Они чистили картофель, заготавливали другие необходимые для приготовления еды продукты, делили готовую пищу на порции и раздавали ее обитателям района. Кроме главной поварихи и ее помощниц, на кухне ежедневно работало трое мужчин: один из них зажигал печи и регулировал огонь в них, в то время как двое других, прозванных в шутку «кухонными мужиками», переносили большие котлы с горячим супом и кастрюли со вторым блюдом и сладким, а также выполняли другую работу, требовавшую физических усилий. Три смены, каждая в том же составе, дежурили на кухне седьмого района раз в три дня.

Кухня седьмого района, на которой я одно время работал «кухонным мужиком», получала ежедневно свежий хлеб на всех жителей района и около пятнадцати килограммов свежего мяса (вместе с костями). Такого количества мяса было явно недостаточно для индивидуальных мясных порций на триста с лишним жителей нашего района, и поэтому из мяса с костями, картофеля и консервированных овощей варили суп. Оставшиеся после раздачи супа вываренные кости с кусочками мяса в награду за хорошую работу давали помогавшим на кухне мужчинам, и те с удовольствием их обгладывали и обсасывали. Второе блюдо варили из сухих продуктов (чаще всего макарон) и каких-нибудь консервов; иногда на сладкое выдавали рисовую кашу с изюмом. Ужин был повторением того же обеда. Завтрака же вообще не полагалось, но время от времени мы получали добавочные пайки — банки с какими-нибудь консервами. Поначалу нас часто, на обед и на ужин, кормили консервным продуктом под названием «хаш» — перемолотым мясом с овощами и ломтиками картофеля. Хаш снискал себе дурную славу, и его перестали выдавать после того, как на одной скаутской беседе у костра была разыграна юмореска под названием «Похороны хаша». Комментируя это событие, скаутмастер А.Н. Князев писал:

Для того, чтобы понять, почему состоялись «Похороны», следует вспомнить, что хашем лагерников кормили довольно продолжительное время; некоторые банки с ним были распухшими, и продукт в них был испорчен, поэтому наши «Ди Пи» (по-английски сокращение слов «displaced persons», в переводе на русский — «перемещенные лица») часто болели... После «Похорон хаша» начальник лагеря, капитан Дж.Л. Комбс, присутствовавший на беседе у костра, выдачу хаша прекратил, и лагерники вздохнули свободнее, появились свежие продукты⁸.

Никто на Тубабао не голодал, но пища вкусной не была и не отличалась питательностью, что особенно остро ощущали дети и подростки. Чтобы накормить детей чем-то получше и повкуснее, матери по возможности готовили для них на примусах еду из добавочных пайков или купленных с филиппинских лотков продуктов. В тропиках ощущается большая потребность в чем-нибудь остром, и потому одной из самых популярных пряностей в лагере был острый американский соус Tabasco, которым счастливчики, получавшие его в посылках из США, сдабривали еду. Необходимо также подчеркнуть, что работавшие на кухнях хозяйки всячески старались извлечь максимум из отпускаемых им скудных пищевых запасов, а в нашем районе они особенно отличились на Пасху, сумев каким-то чудом обеспечить маленьким куличом каждого.

Во время раздачи обеда и ужина перед кухней стояли очереди — каждый со своей посудой, чаще всего с пустыми консервными банками, которые можно было получить на кухне. В конце рабочего дня «кухонные мужики» мыли котлы, кастрюли, печи, скребли пол, чтобы все было чистым для следующей смены.

Сырая вода была не пригодна для питья, и потому в каждом районе была своя кипятилка. Наша примыкала к кухне — такой же навес, только гораздо меньше. Там стоял целый ряд больших котлов для кипячения воды, которая доставлялась (а позже качалась по трубам) из речки у подножия холма на окраине нашего района. Поначалу изрядно потрепанный армейский грузовик (который также служил для сбора мусора) привозил к речке пустые канистры и «водовозов», дежуривших в данный день на разных лагерных кипятилках. Из речки водовозы заполняли водой канистры, передавали их по цепи на грузовик, который затем доставлял и канистры, и водовозов к их районным кипятилкам. Количество воды было лимитировано, и каждая кипятилка получала лишь предназначенное ей число канистр. Воду заливали в котлы, и когда она закипала, заведующий кипятилкой бил в железку, извещая жителей района: «Получайте кипяток!» Сразу же у кипятилки образовывалась длинная очередь, всем была нужна кипяченая вода.

Через какое-то время мы собственными силами проложили от речки водопроводные трубы и стали по ним качать воду в лагерь. Отпала надобность в водовозах — экономия труда! Мы стали обеспечены не только питьевой водой, но и водой для умывания, стирки и других нужд. До этого, чтобы «принять душ», нужно было зачерпнуть ведром воды в речке, а затем, укрывшись в джунглях и намылившись, окатить себя из этого ведра холодной и мутной водой. Можно было помыться и в океане, но тогда необходимо было надеть тапочки или что-нибудь подобное, чтобы не порезать ноги о кораллы на берегу и на дне океана. Со временем, и особенно после установки водопровода, некоторые строили недалеко от своих палаток маленькие купальни или «души», отгороженные брезентом, прикрепленным к деревянным столбикам. Таким образом, вместо того чтобы ходить в джунгли или на океан, можно было вымыться поблизости. А в тропиках, разумеется, мыться нужно было часто. Вода, конечно, была необходима и для стирки белья — естественно, вручную.

Из-за климата и трудностей хранения одежды в надлежащих условиях наши костюмы и платья нередко покрывались плесенью и расползались. Портилась и кожаная городская обувь. Из-за частых дождей и глинистой почвы, в лучшем случае посыпанной галькой, наиболее практичной обувью были деревянные колодки, которые умельцы мастерили сами. А практичной повседневной одеждой и для мужчин, и для женщин были легкие рубашки с короткими рукавами и шорты.

Вскоре после возникновения лагеря группа наших электриков построила электростанцию и провела электричество по всему лагерю, даже в каждую палатку, а другая бригада специалистов организовала больницу. Вот что о больнице, о ее персонале и о режиме там записал А.Н. Князев 7 июля 1949 года:

Госпиталь ИРО на Тубабао был основан в первые же дни по приезде первых групп беженцев из Шанхая. Состав госпитальных работников следующий: главный врач доктор Н.А. Смирнов, его помощник и заместитель доктор П.И. Алексеенко (внутренние и детские болезни), доктор Дадай-Дадаевский (внутренние, венерические и накожные болезни), доктор В.Г. Захаров (хирургические, женские и акушерство), доктор А.А. Михеев (внутренние и детские), доктор А.А. Оглезнев (хирургические и внутренние), доктор К.А. Промтова (внутренние и детские), доктор К.В. Хохлачкин (хирургические, женские и акушерство). Старшей сестрой госпиталя является П.С. Шарапова, ее помощницей А.А. Богомолова и хирургической сестрой С.П. Хлуднева. Палатными сестрами работают: Апрелова, Булгарина, Виноградова, Емельянова, Золотовская, Кафарская, Конкина, Малюшкина, Мейерг, Мезенцова, Ломаковская, Паршутто, Петрова, Писарева, Пташинская, Петухова, Скуева, Цитович и Язычкова. В госпитале в городе Гьюане — сестра Плотникова. В госпитале также работают санитарами: Краюхин, Марков и Романовский, а санитарками: Ильина, Маркова, Скробутова, Чернова и Чиркова. Хозяйственный аппарат находится в руках И.Д. Данилова, у него в канцелярии работают: Р.П. Кандалинцев (бухгалтер), X. Ин (машинистка) и клерк А.К. Ларионов. Заведующим кладовой кухни Рачков, поваром Светлов и его помощниками Марцинкевич и Пинигин. Кастеляншей госпиталя Иванова и ее помощницей Букина. Госпиталь занимает отдельный барак, разделенный перегородками на три отделения: женскую, мужскую палаты и приемное помещение, включающее аптеку, канцелярию и отделение для гинекологических больных и для массажа. Массажисткой работает г-жа Головина. Госпитальное помещение с трудом вмещает 40 коек, которые всегда заняты больными — отсюда страшная теснота, между кроватями узкий проход, куда с трудом можно протиснуться. Кровати походные с москитниками. Больничный день начинается в 6 часов утра измерением температуры и пульса поголовно у всех больных. Около 7 часов дается завтрак — каша, кофе, молоко, иногда какао. С 8 часов утра и до 5 вечера больных обходят врачи в сопровождении дежурных сестер. Обед подается после полудни. С 2-х до 4-х часов дня к больным допускаются посетители. На обед даются два блюда и сладкое. Около 5-ти часов подается ужин, также из двух блюд и сладкого. Жизнь замирает в госпитале к 8–9 часам вечера. Заботы сестер продолжаются всю ночь. Со дня открытия госпиталя до 1-го июня через госпиталь прошло 439 человек⁹).

Филиппинская служба безопасности имела постоянное представительство на территории лагеря. Помимо наблюдения за лагерниками, это представительство играло роль промежуточной инстанции при доставке и отправке лагерной корреспонденции. Каждое утро вооруженный пистолетом офицер филиппинской службы безопасности на джипе препровождал начальника почты (одного из беженцев, назначенного на эту должность местной администрацией ИРО) на почтамт, находившийся в городке Гьюан на острове Самар. Только в присутствии этого офицера начальнику лагерной почты выдавали поступившую корреспонденцию. Отправляемую корреспонденцию начальник лагерной почты сдавал каждый вечер после закрытия почтовой конторы, служившей пунктом выдачи и приема почты беженцев, в представительство филиппинской службы безопасности; там ее подвергали цензуре и после этого отправляли по назначению. Как говорилось выше, поначалу вся исходящая из лагеря корреспонденция должна была вестись только на английском языке, но позднее нам разрешили писать письма и по-русски.

Несмотря на то что главной целью сотрудников филиппинской службы безопасности был надзор за обитателями лагеря, филиппинцы не злоупотребляли своей властью и держались по отношению к нам весьма корректно. В лагере не было видно ни проволочных заграждений, ни вооруженных охранников.

Как уже отмечалось, подавляющим большинством населения лагеря были русские эмигранты. Среди них оказалось и некоторое количество бывших советских граждан-эмигрантов, добровольно получивших советские паспорта после Второй мировой войны под наплывом патриотических чувств, появившихся в эмигрантской среде вследствие нападения фашистской Германии на Советский Союз. В решении некоторых перейти в советское гражданство также сыграли роль бесправие и тяжелое материальное положение многих русских эмигрантов в Китае, а также бесперспективность их дальнейшего пребывания там. Однако просоветские настроения стали испаряться после репатриации в СССР первых групп эмигрантов. А произошло это в большой степени потому, что, невзирая на советскую цензуру, в Шанхай просочились письма от репатриантов, в которых они в завуалированной форме советовали своим родным и друзьям, оставшимся в Шанхае, не следовать их примеру. Из-за этого и из-за наступления китайской Красной армии на Шанхай многие, получившие советские паспорта, от них отказались и присоединились к эвакуировавшимся на Тубабао.

В тубабаовском лагере, помимо русских, находились представители ряда других национальностей. Согласно дневниковой записи А.Н. Князева от 28 апреля 1949 года, к тому времени в лагере проживало: пять австрийцев, семьдесят пять армян, один болгарин, двадцать четыре чеха, сорок один эстонец, двадцать венгров, сорок пять латышей, тридцать литовцев, шесть немцев, сто шестьдесят поляков, семнадцать румын, пять сирийцев, семьдесят тюрко-татар, семьдесят два украинца, двенадцать югославов, два британца, три итальянца и один француз¹⁰.

Большинству русских лагерников было меньше пятидесяти лет, и в пределах этой возрастной категории значительный процент приходился на детей и подростков обоего пола. По своей социальной и географической принадлежности русские тубабаовцы были разнородны. Хотя почти все представители старшего поколения родились в России, многие из них были уроженцами Сибири или русского Дальнего Востока, в числе которых было немалое количество казаков. Были и люди дворянского происхождения, выходцы из духовенства, мещане и разночинцы, а потомков родовитых семей было мало. В составе дальневосточной эмиграции были офицеры, участники Первой мировой и Гражданской войн, а также бывшие воспитанники кадетских корпусов. На Тубабао оказалось довольно много русской молодежи, родившейся в эмиграции, главным образом в Харбине или в Шанхае. Коренные харбинцы были, как правило, старше своих родившихся в Шанхае соотечественников, были более русскими по духу и лучше знали русский язык и культуру, потому что учились в русских учебных заведениях Харбина. Родившиеся же в Шанхае лучше владели английским и французским языками, потому что многие из них учились в английских и французских школах. По своему образованию и бытовому укладу родившиеся в Тяньцзине и Циндао приближались к своим шанхайским ровесникам. Людей с законченным высшим образованием среди лиц, родившихся за пределами России, было сравнительно немного. Это обстоятельство объясняется тем, что многим получить высшее образование в Китае помешало неимение средств на оплату учебы в престижных иностранных высших учебных заведениях и постоянная необходимость искать заработок. Людей с законченным высшим образованием было немного и среди родившихся в России тубабаовцев. Российская смута в сильной степени препятствовала его получению.

В числе русских на Тубабао было несколько десятков человек — мужчин, женщин и детей — выходцев из северо-западной китайской провинции Синьцзян. Они были протестантами, в большинстве — баптистами, отличались строгими нравами — не пили, не курили — и держались особняком. В свободное от лагерной трудовой повинности время они подрабатывали стрижкой волос, починкой часов и другими занятиями.

Примитивные условия лагерной жизни и скученность — все у всех были постоянно на виду — плохо действовали на настроение и поведение: распространялись злостные слухи и сплетни, случались пьянство и дрязги. Помню случай, насколько мне известно, единственный в нашем районе, когда один лагерник пырнул другого ножом. Было несколько случаев проституции. Ходили упорные слухи о множестве доносов друг на друга, которые направлялись филиппинским властям и консульской миссии США, прибывшей в лагерь в 1950 году для выдачи виз апробированным на въезд в Соединенные Штаты лицам.

Статистических данных о смертности и рождаемости на Тубабао у меня нет, но, насколько помнится, смертность в лагере была невысокой, а рождаемость — очень низкой.

Первое время, несмотря на трудности лагерной жизни, настроение у лагерников было приподнятое, потому что они были рады выбраться из Китая и считали, что их пребывание на Тубабао — как говорилось официально — ограничится четырьмя месяцами, после чего они надеялись переселиться в США. Но надежды на быстрый переезд в США не оправдались, и многие решили ехать в другие страны. По мере их отъезда настроение у остающихся падало, ибо время шло, а перспективы на лучшее будущее не появлялись. Примером упадочного настроения у лагерников в это время может служить следующая дневниковая запись А.Н. Князева от 10 ноября 1949 года:

Скоро год, как мы покинули Шанхай, чтобы не попасть в лапы коммунистов. Филиппины согласились нас принять на четыре месяца. ИРО воспользовалась этим предложением — зная об этом, мы предполагали, что срок нашего пребывания будет максимум четыре месяца. Но прошли четыре месяца, за ними еще четыре, а мы все еще здесь и все еще в неведении — когда и куда. В лагере сейчас более трех тысяч человек, которые влачат свое существование в условиях, оставляющих желать много лучшего: частые дожди, чередуемые с горячими лучами тропического солнца, и следуемые затем сырые прохладные ночи вызывают разного рода желудочные и накожные заболевания; хроническое недоедание, скученная жизнь в протекающих палатках, а главное — томительное ожидание и неизвестность будущего — все это подрывает физические и духовные силы лагерников, и, естественно, возникает ропот и протестующие голоса, направленные против некоторых членов администрации и служащих ИРО, а иногда и против выборного начальства¹¹.

Примечания:

1. См.: Русские на Филиппинах (статья из русскоязычной газеты, издававшейся в Сан-Франциско; источник неизвестен).
2. См.: Кумановский А. Камп на острове Тубабао, Филиппины // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1975. 18 дек. (Папка Князева.
3. См.: Алексеев В. Воспоминания о Тубабао // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1995. 13 сент.
4. См.: Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
5. Скопиченко О. Тайфун // Дружеская встреча тубабаовцев 30-11-1975. Сан-Франциско, 1975. С.1.
6. В сохранившемся фрагменте статьи из русскоязычной газеты, издававшейся в Сан-Франциско (источник и заголовок статьи неизвестны), говорится: «На о. Тубабао к 14-му апреля всего поселилось 5074 человека». К этой цифре я добавил 400 человек, т.е. численность последней группы беженцев, прибывшей на Тубабао на пароходе «Хейвен» 20 мая 1949 г. (см.: Сведения из дневника А.Н. Князева; Папка Князева.
7. Кумановский А. Камп на острове Тубабао, Филиппины // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1975. 18 дек. (Папка Князева.
8. Из тубабаовского дневника скм. А.Н. Князева, начальника организации НОРС на острове Тубабао, Филиппины // Дружеская встреча тубабаовцев 30-11-1975. Сан-Франциско, 1975. С.З.
9. Сведения из дневника А.Н. Князева. (Папка Князева.
10. См. там же.
11. См. там же.

Китайская женщина, в большинстве, небольшого роста, хотя есть среди них и высокие, стройные фигуры, есть также толстые, тучные женщины, но когда иностранец, много лет проживший в Китае, хочет представить себе китайскую женщину, как собирательный тип, то перед его духовным взором встает силуэт небольшой, гибкой, как тростинка фигуры, с невысокой грудью, часто, особенно в молодые годы, безукоризненно сложенной, с маленькими, изящными ручками, с тонкой шеей, особенно удлиненной на вид, от высокого, стоячего воротника, являющегося необходимой принадлежностью, выходного туалета, будь то или вечернее платье из тяжелой материи, украшенное драгоценностями, или легкое платье, из почти прозрачной материи, радужных цветов!

Туалет европейской женщины не подходит ни к миниатюрному росту, ни к линиям фигуры китайской женщины, это они прекрасно сознают сами, так что большинство людей даже вполне европеизированных, не живущих по-китайски женщин, к услугам которых лучшие портнихи города, всё-таки одеваются в платья, являющиеся остроумной комбинацией национального одеяния и европейской моды, причем юбочка, доходящая до щиколотки, часто имеет, с обоих боков, разрез до колена, что дает возможность при ходьбе показывать стройную ножку, в шелковом чулке.

У китайских женщин, мы имеем в виду молодых и здоровых, в большинстве прекрасные зубы, глаза не всегда узкие, они часто, действительно, мерцают загадкой Востока, и обворожительной улыбкой, так что можно понять тех иностранцев, впрочем, их не много, которые теряют голову от своеобразной, несколько экзотической, красоты китайской женщины и становятся их преданными друзьями, любовниками, мужьями на всю жизнь.

Меняющийся Китай меняет и внешний облик китайской женщины. Она усиленно учится, не только в средних школах, но и в высших, продолжает, если представляется к тому возможность, образование за границей. В Европе входит мода на короткие волосы, она делает себе «бубикопф», тщательно изучает иностранные языки, прежде всего английский, танцует изящно, грациозно, ритмично и скромно фокстрот, не отказывается иногда от коктейля, иногда курит, все чаще уходит в политику и, в отдельных случаях, сама себя поддерживает профессиональной работой адвоката, учительницы, врача, стенографистки, не говоря уже о распространенной профессии «синг-сонг герл».

В книжке И.Л. Миллера «Китайская девушка» отмечается, что китайские девушки от природы наделены выдержкой, осторожностью, милой застенчивостью, сдержанностью при встрече с незнакомым человеком, в особенности с иностранцем.

Китайская девушка, в большинстве, не позволит думать о ней легкомысленно, не даст повода к фамильярности.

«Тот, кто будет бесцеремонен с китайской девушкой, невежлив с ней, кто перейдёт на двусмысленности, тот никогда не может рассчитывать на успех среди китайского женского общества.

«Если ваше поведение не по ней, она не покажет этого резко, не обидит вас, но она злопамятна по натуре и не прощает сделанной однажды бестактности.

«Китайская женщина, говорит – говорит г. Миллер, — ценит в мужчине, особенно европейском, солидность, корректность, известную неразговорчивость и предупредительность».

Эти наблюдения довольно точны, но не бесспорны, поэтому-то вообще, трудно в кратких словах характеризовать такое собирательное понятие, как «китайская девушка».

Во всяком случае, о китайской женщине разговоры и споры среди европейцев, живущих в Китае, не прекращаются – в этих спорах много противоречивого, как есть противоречия и в наших личных наблюдениях.

Есть европейцы, которые искренне уверяют, что китайская женщина не так строга в нравственном отношении, не так чуждается европейца, не так труднодоступна, как об этом принято говорить и думать…

Они идут в своих утверждениях даже вплоть до того, что китайская женщина любит иметь европейца, как мужчину, и если не слышно, очень часто, о любовных интригах иностранцев с женщинами китайского общества, если они своих связей не афишируют, то больше из страха перед общественным мнением и опасений, что роман с европейцем труднее скрыть, чем роман с китайцем – слишком много наблюдающих китайских глаз, развито доносительство, притом китайцы, обычно, живут кланами, имеют в городе многочисленных родственников и среди них, более чем где-либо применима поговорка – «ничего нет тайного, что не стало — бы явным».

С другой стороны от китайцев и не только от китайцев, вы услышите, что если муж в командировке, то китайская женщина остается дома, не выезжает, а если выезжает, то только с родственниками и не тяготится этими несколькими устарелыми нравами средневекового добровольного заточения «в тереме».

Теперь о застенчивости.

Надо отметить, что при всей указываемой г. Миллером сдержанности на людях китайской молодой женщины, те из них, по крайней мере, кто получили среднее или высшее образование на иностранный образец, кто говорят свободно по-английски, — часто дают волю своему острому языку, совсем не производя впечатления пугливых колибри.

Мы меньше всего хотим сказать, что они могут быть в словах не скромны, этого нам ни разу не приходилось наблюдать, но они именно остры на язык – любят едко ответить, даже съязвить, если почувствуют себя задетыми, всегда отпарируют удар, подчас гораздо резче и напористее, чем при подобных же обстоятельствах сделала бы выдержанная европейская женщина.

Затем, хотя на протяжении семисот лет, китайская женщина не могла побороть ужасный обычай уродования ног бинтованием, несмотря на то, что, как и у других азиатских народов, о полном женском равноправии можно до сих пор говорить больше в применении к условиям жизни больших, европеизированных городских центров Китая, — китайские женщины свободнее в обращении на людях и независимее в домашнем быту, чем японки.

Она не падает ниц перед мужчиной – властелином, она не кланяется ему в пояс, она не обезличена мужем, который в доме глава, но не повелитель, не полубог, не деспот.

Как и японские женщины – китаянки, в большинстве прекрасные домоправительницы, верные жены, любящие матери, существа по природе женственные, нежные и в ласках трогательные, хотя часто на наш слуховой критерий – крикливые.

Их естественные положительные качества и являются причиной того, что редко из уст европейцев, ставших жертвами чар Востока, можно слышать дифирамбы нежности, преданности, душевной чуткости и внутренней деликатности китайской женщины.

Их положительные качества сами по себе заслуживают особого признания, потому что положение девочки, затем девушки, равно как и женщины в семье в Китае столетиями было не из завидных, по сравнению с положением мужчины.

В книгах Древних Од, каковую считают самым ценным, по богатству и достоверности, источником сведений о нравах и обычаях древнего Китая, мы встречаем такие строфы — даем их в нашем переводе с английского текста:

«Когда родится сын,

«Положи его спать в колыбельку,

«Дорогими пеленками кутай,

«Дай ему игрушки из яшмы.

«Когда родится дочь,

«Пусть она спит на полу,

«И будет пелената в тряпки,

«Дай для игры ей кусочек черепицы».

В китайской истории есть много свидетельств, о том, что женщина была не согласна, даже боролась, но тщетно, с тем положением, на втором месте в доме, которое она, столетиями, занимала.

Уже в 120 году по Р.Х. (тысяча восемьсот лет тому назад) Пан — Чжао, сестра великого историка Пан-Гу, который хотя и умер в тюрьме, но оставил после себя монументальный труд: «История Ханьской династии» будучи женщиной передовой, сетовала в своих «Уроках для женщин»:

«Мужчины сегодняшнего дня, — писала эта образованная и энергичная женщина, — которые старательно учат своих сыновей, и наоборот, оставляют в полном невежестве дочерей, показывают этим свою неспособность усвоить истинные отношения между полами. Согласно заветам старины, мальчики начинают обучаться грамоте приблизительно с семи лет, так что, к пятнадцати годам, приобретают уже кое-какие знания. Почему того — же самого не делается в отношении девочек?» — задает она вопрос.

Хотя этот патетический вопрос древней феминистки оставался без ответа почти на протяжении двух тысячелетий, тем более отрадно отметить, что китайская женщина не погрязла, за столь долгий срок, окончательно в мелочах домашнего обихода и не только, временами, возносилась, течением исторических обстоятельств, на вершины государственной власти и общественного влияния, но заслуженно занимала выпадавшее на ее долю высокое положение.

Знаменитая Ханьская династия, которая правила Китаем четыреста лет имеет среди мудрых правителей императрицу Люй-Тай-Хоу, известную в истории под именем Гао-Хоу умершую в 180 г. до Р.Х., жену основателя династии, вышедшую из простонародья, и наделенную властным, решительным характером.

По ее приказу были умерщвлены два воеводы, которые угрожали целости империи. Другой выдающейся индивидуальностью были: императрица Ту (ум. в 135 г. до Р.Х), которая правила Китаем сорок лет и была поклонницей политической философии Лао-Цзы, заповедав наследникам идти путями, указанными философом.

Благодаря мудрой системе государственной экономики и воздержания от ненужных войн, она, к концу своего долгого царствования, привела Китай в состояние завидного материального благополучия и собрала материальные ресурсы, которые помогли ее внуку, Сяо-У-Ди вести политику широких завоеваний и округлить границы, теперь уже великой империи. Это была эпоха великих достижений на поприщах литературы и архитектуры.

В дни наивысшего расцвета Танской династии мы снова видим на троне выдающуюся китаянку, императрицу У-Чжао (660-705 по Р.Х.), которая правила 45 лет подряд и, после тридцатилетнего царствования, приказала объявить себя не императрицей — регентшей, как считалось по Танской династии, а императором, основателем новой династии Чжоу. По свидетельству историков эпохи, она была наделена незаурядным литературным талантом и отмечена чертами подлинного государственного гения: она вела политику смелых завоеваний и много содействовала культурному прогрессу тогдашнего Китая, она была матерью двух императоров Чжун-Цзуна и Жуй-Цзуна. После ее смерти на престол вступил Чжун-Цзун, которого она держала в заточении, и который вернул династии прежнее название Тан.

Из всех женщин писательниц, которых, на протяжении китайской истории, было очень много, едва ли не самой яркой звездой была некая Ли-Чжин-Чжао, супруга ученого археолога Чжао-Мин-Чжена. Она родилась в 1081 г. и умерла в 1140, будучи уроженкой Шаньдунской провинции, города Цинана.

Она выросла в культурной семье, в изысканной обстановке, как отец, так и мать ее были талантливыми писателями своего времени, и она одинаково легко сочиняла как стихи, так и прозу.

Дни ее жизни совпали с редким расцветом в Китае поэтического творчества, что давало для ее острого ума и насмешливого пера («кисти») неисчерпаемый материал для критических, часто весьма суровых, отзывов о творчестве других современных ей поэтов и поэтесс.

Вообще она была женщина не только крупной индивидуальности, но и поразительных особенностей независимого характера.

Как отмечает, современный нам, известный ученый и философ д-р Ху-Си, она была всегда просто и естественно откровенна, смела в мыслях и не колебалась рассказывать, в своих повествованиях, обо всех своих увлечениях, радостях и огорчениях.

Среди других сочинений она написала книгу «Об азартной игре», и в предисловии к этому своеобразному труду, мы встречаем такую, характерную для этой писательницы, сентенцию:

«Я люблю игру, её азарт! Я так обожаю все виды игорного азарта, что могу ночами не спать и, играя, забываю о пище. И я всегда выигрываю, по каким — бы ставкам игра не велась – по крупной или скромно. Почему? Потому, что я изучила игру до деталей, зная душу азарта. После того, как разразилась война, и мы были вынуждены иммигрировать, в тех перипетиях беженства, которые выпали на мою долю, на юге я растеряла все свои наборы для игр и теперь я редко играю. Но я никогда не переставала размышлять об азартных играх».

В Китае до последних, самых последних десятилетий, всегда, как тысячу, так и сто лет назад, для женщины было трудно, а иногда и совершенно невозможно получить образование.

Тот же известный современный философ, ученый и писатель д-р Ху-Си говорит:

«Часто спрашивают, как много женщин в Китае прошлого получали законченное образование? На этот вопрос трудно ответить удовлетворительно. Все зависело от тех возможностей к образованию, которые предоставлялись семьей.

«В семьях с литературными традициями, как правило, и девочки получали, хотя — бы элементарное, образование и с зачатками литературы. Можно только сказать, что женщины, рождавшиеся и проводившие свои молодые годы в долине Ян-Цзе-Цзяна, имели больше возможностей, как впрочем, и мужчины, развивать путем образования, свои умственные способности».

Несколько лет тому назад г-жа Чен-Сюй, супруга бывшего китайского посланника в Риме, несмотря на свой почтенный возраст, ей было семьдесят лет, опубликовала труд: «Библиография трудов женщин-писательниц на протяжении последних трехсот лет».

Для составления своей «Библиографии» и на предварительное собирание сырого фактического материала по библиотекам, частным хранилищам, г-жа Чен-Сюй потратила около десяти лет.

Ее книга была весьма сочувственно воспринята китайским ученым миром и, согласно данных этой библиографической статистики, оказывается, что за триста лет в Китае писало и печатало свои произведения 2310 женщин, причем 32 % общего числа писательниц падает на уроженок провинции Цзянсу, 30 % на Чжэцзян, 5 % на Аньхуй, 4 % на Фуцзянь и 3 % на провинцию Хунань.

Из трех тысяч литературных произведений, отмеченных и описанных в Библиографии, 99 проц. составляют литературные произведения, несколько работ посвящено математике, одна медицине, шесть исторических трудов и около двенадцати посвящено философии и классической литературе.

Точность и достоверность данных в указанной Библиографии, в отношении распределения писательниц по провинциям, подтверждается еще и тем, что статистика мужских печатных трудов так же указывает на то, что наиболее продуктивными были те писатели, которые также проживали в долине великой Голубой реки, равно как на те же районы падает и наибольшее количество литераторов, философов и ученых мужского пола.

В современном Китае мы так же, конечно, встречаем целый ряд женщин, играющих крупную роль в литературе, в общественной жизни и политике.

Жена Сун Ят-сена Сун Цин-лин

Из последней категории достаточно назвать, всем известную, г-жу Сун Ят-сен и после смерти мужа оказывающую заметное влияние на ход политических событий, как — бы мы не относились к левизне ее убеждений, укажем также на известную женщину-адвоката г-жу Суо Мэ-цзен, которая занимала недолго даже пост председателя китайского суда на международном сеттльменте в Шанхае, а, потом, была назначена советником Мукденского краевого правительства при маршале Чжан Сюэ-ляне, являясь крупной работницей в руководящих центрах партии Гоминдан, а также г-жу Надин Хуан, бывшую в 1927 г. личным секретарем председателя пекинского кабинета министров Пан-Фу и имевшую почетный чин полковника китайской армии. Весьма значительна роль и г-жи Чжан Кай-ши исключительно светски образованной и обаятельной женщины, блистающей и своей красотой.

Несколько иное представление о положении современной китайской женщины, в особенности из рабочего класса, создается, если почитать, всегда пристрастные и редко объективно достоверные, труды советских социологов и публицистов.

В частности, известная коммунистка Фанни Бородина, жена бывшего диктатора Кантона Михаила Бородина, опубликовала после бегства из Китая статью на интересующую нас тему: «Женщина Китая».

Подходя с большевицкой меркой к затронутому вопросу, она говорит:

«Феодальные обычаи-законы тщательно оберегались всеми эксплуататорами. На основании этих законов сложился бытовой уклад крестьянской деревни. В этом укладе женщина расценивается не выше рабочей скотины и никаких прав не имеет. Мужчина – глава семьи. Он распорядитель, хотя – бы и не многих материальных благ. Он владыка над телом и душой своей жены и дочерей.

«Нищета, скудость крестьянского бюджета, разные бедствия, которые совершенно выбивают его из колеи (засуха, наводнение, пожар, гражданская война) часто заставляют главу дома прибегать к крайнему средству – к продаже своих детей в рабство, к продаже или сдаче в «аренду» своей жены.

«Спрос на живой товар в Китае поддерживается, как впрочем, и везде, наличием имущих классов и освященной старинной системой конкубината (наложничества).

«Продаваемые девушки и малолетние девочки поступают из деревень в городские публичные дома или в дома богачей, собирающих большой гарем для своих утех. И там и тут проданная девушка (или девочка) становилась полной рабой своего хозяина.

«В Китае до сих пор существует профессия посредников или перепродавцов живого товара, которые разъезжают по деревням и скупают девушек.

«В Хэнани, разоренной бесконечными гражданскими войнами, сложилась недавно такая поговорка: «В Хэнани трудно найти курицу, но за то легко можно купить девушку. Причем за девушку платят не дороже, чем за курицу».

«Брак в феодальных условиях Китая – по мнению Ф. Бородиной – мало чем отличается от продажи в рабство. Глава семьи получает за невесту известную плату. Он сговаривается непосредственно с родителями жениха. Девушка, вступившая в брак, становится рабой своего мужа.

«Таков – сокрушается гр. Бородина – порочный круг китайского быта. Лишь в городах он начал подвергаться изменениям.

«Будучи рабой, крестьянка, особенно на юге, несет на себе все тяготы домашней работы и работы по сельскому хозяйству. Зимой она корпит за тончайшей вышивкой, за плетением кружев, за тканьем, чтобы заработать несколько копеек для пополнения бюджета семьи».

Надо ли добавлять, что вся указанная статья, страдающая неточностями, полна, в дальнейшем, обещаний, что коммунистическая партия, кроме прочих благодеяний, несет с собой «раскрепощение китайской женщины».

Здраво и трезво подходит к вопросу о женских достижениях в Китае уже цитированный нами ученый д-р Ху-Си, который говорит:

«Несмотря на все шоры и путы, китайская женщина не уставала в борьбе за свое положение и добилась достойного ее места в семье, в обществе и в истории.

«Она была хозяйкой в доме, и она правила государством. Она много ценного дала литературе и прославила себя в изящных искусствах.

«Но, превыше всего, она учила и формировала характер и душу своих сынов, чтобы быть тем, кем они были. И если она не дала больше, то, может быть, потому, что Китай этого не заслужил».

Одним из ранних упоминаний предполагавшейся эвакуации русских беженцев из Шанхая было опубликованное «North China Daily News» сообщение агентства «Associated Press» из Женевы от 26 января 1949 года. В этом сообщении, озаглавленном «Эвакуировать местных белых русских», говорилось :

Исполнительный комитет Международной беженской организации решил в среду — вопреки китайским возражениям — эвакуировать шесть тысяч белых русских беженцев, находящихся в Шанхае. Многие беженцы выражают опасение за свою безопасность под властью наступающих коммунистических армий.

Представитель Китая, доктор By Нан-ю, утверждал, что белым русским опасность со стороны коммунистов не грозит и потому их надлежит оставить в Китае. Он сказал, что нет никаких сообщений о преследованиях белых русских, уже находящихся в пределах контролируемой коммунистами территории.

Беженцы будут перевезены на временное поселение на филиппинский остров Самар, где останутся до расселения на постоянное жительство¹.

В передовой статье, комментировавшей это сообщение, «North China Daily News» высказала крайнее недоумение по поводу заявления представителя националистического Китая в Женеве. Я же, на основании виденного и слышанного перед моим отъездом из Шанхая на Тубабао, расцениваю заявление доктора By Нан-ю как попытку успокоить китайское население Шанхая: там боялись, что отъезд русских эмигрантов из Шанхая грозит банкротством мелким китайским предприятиям — гастрономам, галантерейным магазинам, прачечным-химчисткам и другим, обслуживавшим русских эмигрантов. Кроме того, массовый исход русских эмигрантов из Шанхая предопределял неизбежность захвата города китайскими коммунистами и этим подрывал поддержку местным населением китайских националистов. Хочу также отметить, что своим утверждением, что «белым русским опасность со стороны коммунистов не грозит и потому их надлежит оставить в Китае» (курсив мой. — Н.М.), доктор By Нан-ю дал понять, что, пользуясь беззащитностью русских эмигрантов в Китае, китайские националисты считали себя вправе насильственно удерживать их в Шанхае. Такого замечания доктор By Нан-ю не посмел бы сделать в отношении находившихся в Шанхае англичан, американцев, французов и лиц других национальностей, чьи интересы защищались их дипломатическими представительствами.

Поначалу, после эвакуации первых групп беженцев из Шанхая на Тубабао, сведений от них не поступало потому, что филиппинские власти наложили цензуру на письма и газетные репортажи с Тубабао и потребовали, чтобы вся корреспонденция прибывших велась на английском языке. Лишь 10 февраля 1949 года «North China Daily News» опубликовала полученное с опозданием первое сообщение Макса Розентуля, своего бывшего сотрудника, теперь беженца, который прибыл самолетом с первой партией эвакуированных из Шанхая на Тубабао 19 января. Розентуль писал свой репортаж осторожно, с оглядкой на цензора, но сумел дать достаточно правдивую картину жизни в лагере, сообщив, что мужчины работают посменно бригадами, а женщины заняты на кухнях, что все живут в палатках, рассчитанных на двух, четырех или двенадцать человек, а больница, офисы и складские помещения размещены в сборных бараках из гофрированного железа. Он также отметил, что первым двум группам, прибывшим самолетами, пришлось очень тяжело, но что жить стало легче с приходом 24 января судна «Хва-льен», доставившего койки, москитные сетки, пищевые продукты, столовые приборы, электрогенераторы, котлы для кипячения воды и палатки. Свой репортаж Розентуль закончил упоминанием о продолжавшейся нехватке ручных и шанцевых инструментов, пресной воды и электроэнергии².

За два дня до появления в «North China Daily News» сообщения Розентуля в другой шанхайской англоязычной газете была опубликована статья, сопровождавшаяся четырьмя снимками тубабаовского лагеря, отражавшими его палаточный быт и примитивные условия жизни. Статья основывалась на беседе с неуказанным сотрудником ИРО в Шанхае, и в ней, помимо прочего, говорилось: «Жители лагеря относятся к трудностям и лишениям подобно пионерам, осваивавшим американский Запад. Проблем много, но энтузиазм и стойкость побеждают»³. Статья вызвала возмущенное письмо в редакцию «North China Daily News» за подписью «Самарка», обвинявшее ИРО в некомпетентности и утверждавшее на основе имевшейся у автора информации, что лагерь не благоустроен, что он не располагает надлежащей медицинской помощью и медикаментами и что приехавшие болеют дизентерией и другими тропическими заболеваниями. «ИРО была создана для нас, беженцев, — заключила свое письмо “Самарка”, — и долг ИРО состоит в том, чтобы служить нам, а не в том, чтобы превращать нас в «пионеров» Дальнего Востока»⁴.

В следующей передовой статье «North China Daily News» возразила «Самарке», указав, в частности, на то, что положение беженцев на Тубабао лучше положения граждан стран западных союзников, интернированных японцами в Шанхае во время Второй мировой войны, и что ИРО «не может устраивать им послеобеденный чай или предоставлять им изысканную фарфоровую посуду, из которой пить его»⁵. В ответ на передовую статью последовало второе письмо «Самарки», утверждавшей, что газета неправильно истолковала ее слова, а также письмо видного французского адвоката и шанхайского старожила, Поля Премэ, хорошо знавшего русскую эмигрантскую колонию Шанхая. В своем письме Премэ выступил в защиту русских эмигрантов-беженцев и подверг критике эвакуацию на Тубабао. Привожу полный текст его письма в русском переводе:

Сэр! Не отрицая неотрицаемые трудности положения белых русских на Самаре, Вы в недавней передовой попытались пособить их горю и, возможно, вместе с тем отвлечь внимание общественности от неприятного вопроса. Ваш ответ «Самарке» был суровым.

Вы, конечно, совершенно правы, замечая иронически, что ИРО не может устраивать самарцам послеобеденный чай или предоставлять им изысканную фарфоровую посуду, из которой пить его; но ведь никто из беженцев на Самаре не думал и не думает об этом, ибо они давно продали, даже меньше чем за кусок хлеба, свой фарфор и другие домашние вещи. Но неужели они действительно не правы, стараясь обратить внимание наций, взявших на себя заботу о них, на нехватку воды, на дизентерию и тропические болезни, на недостаток медицинской помощи на Самаре?

Когда вы сравниваете самарцев (или самаритян) с союзными гражданами, интернированными японцами, такое сравнение далеко не безупречно. Союзные граждане, будучи гражданами стран, находившихся в состоянии войны с Японией, были ее врагами. Это и послужило международной причиной их интернирования. Но разве белые русские — враги Америки, Англии, Франции или Китая? Напротив, считается, что они «имеют право на помощь ИРО и находятся под юридической защитой Объединенных Наций» (см. паспорт ИРО). Вместо одного паспорта они как бы имеют коллективный паспорт всех Объединенных Наций. С международной точки зрения, они должны пользоваться защитой и помощью всех наций. Неужели же можно поверить таким образом, что, имея так много могучих покровителей, они все же должны жить в палатках, плохо питаться, не иметь возможности свободно переписываться и получать деньги из-за границы? Неужели мир так тесен, что Объединенные Нации во главе со щедрой Америкой не смогли найти для этих людей лучшего места, чем эта необитаемая земля? И как объяснить, что они не могут пользоваться на Самаре такой же свободой и привилегиями, которые им предоставляли китайцы в течение столь многих лет без ограничений?

Прошу Эмигрантский комитет (имеется в виду Российская эмигрантская ассоциация. — Н.М.) и ИРО не рассматривать это письмо как полемический выпад. В написании его мной руководило желание встать в последний раз на защиту людей, которым я так часто оказывал, быть может, слабую, но всегда искреннюю помощь.

Доктор Поль Премэ

Шанхай, 17 февраля 1949 г.⁶

Я, проживший почти два года в лагере на Тубабао, во многом согласен с мнением доктора Премэ, хотя и не забываю, что без помощи ИРО и филиппинского правительства мне не удалось бы своевременно выбраться из Шанхая и построить новую и благополучную жизнь в свободной стране — Америке.

Письмо Премэ встретило отклик не только в Шанхае, но и в Сан-Франциско, где, переведенное на русский язык с небольшими сокращениями, оно было опубликовано в одной из местных русскоязычных газет. Сотрудник этой газеты, сообщивший о письме Премэ и переведший его, получил вырезку из «North China Daily News» с письмом Премэ от своего знакомого из Шанхая, недоумевавшего по поводу распространения в США радужных сведений о Тубабао⁷. Эти радужные сведения, поступавшие с Тубабао, были обусловлены, видимо, боязнью цензуры, или опасением повредить эвакуации, или же обеими этими причинами.

В провале эвакуации русских беженцев из Шанхая были кровно заинтересованы местные советские круги, распространявшие тревожные слухи о положении на Тубабао. Шанхайская просоветская газета «Новости дня», редактором и издателем которой был Василий Чиликин, бывший русский эмигрант, ставший советским гражданином, неоднократно писала о неприятностях, ожидавших беженцев на Филиппинах. В одной из статей на эту тему говорилось, что беженцев разделят на Тубабао на три категории, в первой из которых будут беженцы из Прибалтики, во второй — русские эмигранты, а в третьей — бывшие советские граждане. Последние, по словам газеты, окажутся под неусыпным надзором филиппинских жандармов, в то время как все население лагеря подвергнется «окатоличиванию» — утверждение, которое газета пыталась, видимо, связать с эвакуированным в первой группе беженцев на Тубабао католическим священником византийского обряда отцом Андреем Урусовым⁸.

Помимо запугивания русских эмигрантов мнимыми или истинными трудностями на Тубабао, местные советские круги решили присвоить имущество эмигрантской больницы Шанхая на том основании, что оно принадлежало русскому Православному братству и потому должно быть передано русской Православной миссии в Китае, которая к тому времени перешла в юрисдикцию Московского Патриархата. Советская сторона предъявила иск по этому делу в китайский суд, который не успел вынести решения до занятия Шанхая китайской Красной армией, вследствие чего вывезти имущество больницы русского Православного братства на Тубабао не удалось⁹.

Тем временем 4 февраля 1949 года на Филиппины срочно вылетел председатель Российской эмигрантской ассоциации Шанхая Григорий Кириллович Бологов. ИРО сочла присутствие Бологова на Тубабао необходимым для оказания ИРО и филиппинским властям содействия в деле организации лагеря и дальнейшего расселения русских эмигрантов из Китая. Перед отъездом из Шанхая Г.К. Бологов сделал следующее заявление, опубликованное газетой «North China Daily News»:

В соответствии с решением исполнительного комитета РЭА (Российской эмигрантской ассоциации. — Н.М.) и в ответ на повторные предложения ИРО, я вынужден немедленно выехать на остров Тубабао.

Мне очень тяжело сообщать вам эту новость и еще тяжелее расставаться с вами, но мой долг и ваши интересы требуют, чтобы этот шаг был сделан на пользу всей общины.

На время моего отсутствия мой заместитель, господин Федуленко, будет исполняющим обязанности председателя, в то время как члены комитета, господа В.Н. Диго, Я.П. Гордеев, В.В. Красовский и В.А. Рейер, секретарь комитета и достаточный штат опытных и надежных сотрудников останутся в канцелярии Ассоциации и различных ее отделах с тем, чтобы обеспечить успешное завершение текущей эвакуации.

Я буду поддерживать связь с вами, внимательно следить за происходящими здесь событиями и защищать ваши интересы. Трудные проблемы ждут меня там. Необходимо заново наладить внутреннюю общественную жизнь лагеря. Порядок и образцовая дисциплина должны соблюдаться в лагере российскими эмигрантами. Полное сотрудничество с представителями ИРО и местных властей должно быть обеспечено. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы содействовать успешному окончанию этой эвакуации.

Предварительная работа здесь закончена, и я имею полное основание заверить вас, что эвакуация будет скоро завершена.

Прошу вас соблюдать спокойствие и строгую дисциплину и помогать в этом трудном деле в интересах всех нас.

Жду с нетерпением нашей скорой и радостной встречи.

Да хранит всех вас Господь и благословит ваш трудный, благородный и честный путь¹⁰.

Поскольку речь зашла о Бологове, позволю себе сказать о нем несколько слов. Григорий Кириллович Бологов вышел из народа и был казачьим офицером в годы гражданской войны. Человек небольшого роста и не очень импозантной внешности, он был умным, порядочным и смелым. Обладая политическим чутьем и дипломатическими способностями, он был к тому же хорошим оратором. В 1946 году русские эмигранты Шанхая большинством голосов избрали его в полном соответствии с общепринятой демократической практикой председателем Российской эмигрантской ассоциации города. В речи к избирателям, произнесенной с искренностью и подъемом, он обещал отстаивать интересы русских эмигрантов-шанхайцев, выразив уверенность в том, что они останутся убежденными антикоммунистами и преодолеют стоявшие на их пути трудности. В память запало его драматическое заявление: «Нас можно согнуть, но нельзя сломать», которым он закончил речь.

Благодаря упорной работе, организационным способностям, терпению, такту и гибкости, Бологову удалось справиться с эвакуацией русских эмигрантов из Шанхая, уменьшить неудобства их пребывания на Тубабао и содействовать их переселению на постоянное жительство в другие страны.

В приведенном выше заявлении Бологов говорит, что вынужден срочно выехать из Шанхая на Тубабао «в ответ на повторные предложения ИРО». Эти «повторные предложения ИРО» были вызваны, по всей вероятности, инцидентом с Константином Клюге, назначенным Российской эмигрантской ассоциацией Шанхая начальником группы беженцев, ехавших на Филиппины первым рейсом парохода «Хва-льен». По прибытии на Тубабао Клюге отказался высаживать вверенных ему пассажиров, особенно женщин и детей, в проливной дождь. В ответ на отказ Клюге Филиппинский чиновник, приказавший ему высадить пассажиров, временно прекратил выгрузку багажа, не пустил Клюге на Тубабао и отправил его в Манилу. Когда в Шанхае стало известно об инциденте с Клюге, Бологое выразил опасение, что эвакуацию могут прекратить. Поэтому во избежание дальнейших осложнений он подчеркнул в своем заявлении необходимость обеспечить в тубабаовском лагере «полное сотрудничество с представителями ИРО и местных властей». Через несколько недель после описанного случая Клюге разрешили поселиться в лагере¹¹.

Примечания:

1. То Evacuate Local White Russians (АР, Geneva) // NCDN. January 16, 1949. Пер. с англ. автора.
2. См.: Rosentool M. Conditions in Samar Refugee Camp Described // NCDN. February 10, 1949.
3. Daily Flights of Refugee Planes Start, February 8, 1949 (статья из англоязычной газеты; источник неизвестен). Пер. с англ. автора.
4. Samarian. Refugees or Pioneers?: Letter to the Editor of the NCDN // NCDN. February 10, 1949. Пер. с англ. автора.
5. A Complaint: Editorial // NCDN. February 14, 1949.
6. Pгеmet P. Samar: Letter to the Editor of the NCDN // NCDN. February 17, 1949. Пер. заимствован из: «Вести из Шанхая о русских беженцах, увезенных на филиппинский остров Самар» (статья из русскоязычной газеты, издававшейся в Сан-Франциско; источник неизвестен). Здесь и далее орфография и пунктуация цитируемых документов сохранена. — Ред.
7. См.: Вести из Шанхая о русских беженцах, увезенных на филиппинский остров Самар.
8. См.: J.P. Two Thousand Soviet Papers Returned // NCDN. January 28, 1949.
9. См.: ЗИП. Русские в Шанхае, 1 апреля 1949 г. (статья из русскоязычной газеты, издававшейся в Сан-Франциско; источник неизвестен).
10. G.K. Bologoff Summoned to Samar by IRO // NCDN. February 15, 1949. Пер. с англ. автора.
    О вылете Бологова из Шанхая на Филиппины 4 февраля см.: Половина русских выехало: Положение в Шанхае, 11 февраля 1949 г. (статья из русскоязычной газеты, издававшейся в Сан-Франциско; источник неизвестен).
11. Я присутствовал на встрече с Бологовым в Русском офицерском собрании в Шанхае, когда он рассказывал об инциденте с Клюге. О том, что Клюге разрешили поселиться в лагере, см.: 400 Shanghai Evacuees Due Manila February 25 (АР, Manila) // NCDN. February 19, 1949.

Сайт «Русского клуба в Шанхае» начинает публикацию глав из книги Н. В. Моравского «Остров Тубабао». В книге рассказывается о важном периоде в жизни российской эмиграции, с которого закончилась история российского присутствия в Шанхае в первой половине ХХ-го века.

Никита Валерьянович Моравский родился 14 сентября 1923 года в Шанхае в семье русских эмигрантов. Его отец сотрудничал до революции в петербургской газете „Речь", а во время гражданской войны участвовал в сибирском областническом движении.

Учился Никита Валерьянович в Шанхае и в США и потому получил смешанное образование — французское, русское и американское. Он жил в Шанхае до февраля 1949 года, когда в числе более пяти тысяч беженцев, преимущественно русских, был эвакуирован на Филиппины, где прожил два года в лагере для перемещенных лиц на острове Тубабао.

Вскоре по приезде в Сан-Франциско в 1951 году он поступил в Армейскую школу языков в Монтерее, штат Калифорния, где преподавал русский язык до 1958 года. Переехав в Вашингтон в 1958 году, Никита Валерьянович работал сначала в издававшемся Информационным агентством США русскоязычном журнале „Америка", который распространялся в СССР. В 1963 году он перешел на дипломатическую службу и был назначен заместителем директора выставки „Американская графика", экспонировавшейся в Алма-Ате, Москве, Ереване и Ленинграде. Из СССР Никита Валерьянович был переведен в Румынию, где в качестве директора той же выставки графики провел ее показ в Констанце, Плоеште и Бухаресте. По возвращении из Румынии в 1965 году он был назначен атташе по культурным вопросам в Американское посольство в Москве. На этом посту он пробыл два года. С 1967 по 1977 год Никита Валерьянович работал на государственной радиостанции «Голос Америки», сначала заместителем начальника культсекции, а позднее заместителем директора всего Советского отдела, в который входили русская, украинская, армянская, грузинская и узбекская радиослужбы.

Выйдя на пенсию с государственной службы США в 1977 году, Никита Валерьянович поступил в аспирантуру Джорджтаунского университета, где удостоился в 1989 году звания доктора философии по изучению России (Russian Area Studies). С 1983 по 1985 г. и в 1988 году читал лекции по истории русской культуры в университете имени Джорджа Вашингтона, а с 1989 по 1991 год вел курсы по переводу русскоязычных политических и литературных текстов на английский язык в Американском университете. Все три вышеназванные университета находятся в столице США, Вашингтоне.

Дважды, в декабре 1990 года и в декабре 1992 года, Никита Валерьянович участвовал в конференциях по литературной критике Сибири, проходивших в новосибирском Академгородке пор эгидой Института филологии Сибирского отделения Российской академии наук. Будучи участником Первого конгресса соотечественников в Москве в августе 1991 г., Никита Валерьянович оказался очевидцем московского путча. А в мае следующего года участвовал в проходившем там же Конгрессе славянских культур.

Никита Валерьянович — автор ряда статей на русском и английском языках. Некоторые из них были опубликованы в „Новом журнале" и в „Записках русской академической группы в США «. В 1995 году московский сборник „Культура русского зарубежья» поместил статью Никиты Валерьяновича об архиве его отца, хранящемся в Гуверовском институте войны, революции и мира в Калифорнии.

Некоторое время назад Никиту Валерьяновича интервьюировали московский журнал „Вопросы философии", московская газета „Голос родины", радио „Эхо Москвы" и радио России. В 1995 году нью-йоркская газета „Новое русское слово"опубликовала интервью с Никитой Валерьяновичем, взятое у него известным писателем и журналистом М.А. Поповским.

Вместо предисловия

Наступление китайской Красной армии в северном Китае против войск китайских националистов в 1948 году вынудило многих русских эмигрантов, живших в Ханькоу, Пекине, Тяньцзине, Циндао и других китайских городах, срочно перебираться в Шанхай. Их переездом в Шанхай и устройством там на временное жительство в бывших французских казармах на Рут Фрелюпт ведала подведомственная ООН Международная беженская организация (по-английски Iternatioal Refugee Organization или сокращенно IRO. Я буду пользоваться тем же сокращением по-русски, т.е. ИРО, главным образом потому, что оно часто используется в русскоязычных источниках, на которые я ссылаюсь).

Ввиду того что конечной целью наступления китайской Красной армии был захват всего Китая, включая, разумеется, и Шанхая, ИРО обратилось к правительствам ряда стран свободного мира с просьбой предоставить временный приют находившимся в общежитии на Рут Фрелюпт беженцам, а также русским эмигрантам и лицам некоторых других национальностей, постоянно проживавшим в Шанхае. Единственным государством, откликнувшимся на призыв ИРО, была Филиппинская республика, которая выделила на временное поселение беженцев из Китая необитаемую часть маленького острова Тубабао, расположенного у южной конечности большого острова Самар, с которым он был связан мостом. В то время как Филиппинское правительство предоставило приют беженцам, ИРО взяло на себя организацию и оплату расходов, связанных с их эвакуацией из Шанхая и содержанием на Тубабао, равно как и с их дальнейшим расселением. Поначалу Филиппинское правительство ограничило срок пребывания беженцев на Тубабао четырьмя месяцами, но впоследствии продлевало его несколько раз. Некоторые беженцы прожили на Тубабао больше двух лет.

Главными источниками для этого очерка послужили газетные сообщения и статьи на английском и русском языках, мои личные воспоминания и относящиеся к пребыванию беженцев на Тубабао документы, собранные моим покойным другом, Алексеем Николаевичем Князевым, которые мне любезно предоставила в январе 1996 года его вдова, Евгения Иосифовна Князева, проживающая в Сан-Франциско.

Из Шанхая на Тубабао

В то время как семьсот пятьдесят беженцев¹, находившихся в общежитии на Рут Фрелюнт, были под административным ведением ИРО и организационно подготовились к эвакуации по прибытии в Шанхай, соответствующая работа по эвакуации русских эмигрантов-шанхайцев началась только в декабре 1948 года. И началась эта работа с учета желавших эвакуироваться русских эмигрантов, проживавших в разных районах города. Я жил в районе, эвакуационный штаб которого находился в Русском офицерском собрании на Рю Лафайет. Штаб назначил меня одним из «сотников», в обязанности которых входило установление связи со ста главами семейств, живших в определенной части данного района. Я обходил, опрашивал и регистрировал желавших эвакуироваться и информировал их о положении дел, касавшихся эвакуации. В назначенный день я со своими помощниками — «десятниками» — следил за тем, чтобы вверенные мне люди, а также их багаж были собраны и доставлены на пристань. Руководил нашей группой эвакуировавшихся, состоявшей из пятисот пятидесяти человек, начальник конвоя, а ответственность за эвакуацию всех русских эмигрантов-шанхайцев, в сотрудничестве с ИРО, выпала на долю председателя Российской эмигрантской ассоциации Шанхая, Григория Кирилловича Бологова.

Эвакуация беженцев из Шанхая на Тубабао началась в январе 1949 года и закончилась в начале мая, незадолго до прихода в Шанхай китайских коммунистов. Около пяти с половиной тысяч человек — мужчин, женщин и детей, преимущественно русских — было вывезено из Шанхая на Тубабао морским и воздушным путем. Два старых пассажирских парохода, «Хва-льен» и «Кристобал», совершили совместно шесть рейсов «Шанхай—Манила—Тубабао», а третье судно, «Хейвен», два раза проследовало по тому же пути и 20 мая 1949 года доставило на Тубабао четыреста последних беженцев.

Названные выше суда перевозили в среднем по пятьсот человек за один рейс, в то время как американские транспортные самолеты, совершившие тридцать рейсов из Шанхая на Тубабао через Манилу, вмещали по пятьдесят человек². Таким образом, по воздуху из Шанхая на Тубабао было доставлено около полутора тысяч человек, а морским путем — свыше четырех тысяч.

«Хва-льен», на борту которого в числе пятисот пятидесяти беженцев находился и я, вышел из Шанхая 4 февраля 1949 года — и это был его второй рейс на Тубабао. Через какое-то время слева на горизонте показалась полоса земли, довольно долго остававшаяся в поле нашего зрения. То был остров Формоза, или, как его теперь принято называть, Тайвань. Затем, войдя в филиппинские воды, «Хва-льен» дошел до Манильского залива, у входа в который бросил якорь. Тут на мгновение мне показалось, что я попал в рай земной: безоблачное лазурное небо, зеркальная морская гладь, свежий ветерок, безмятежная тишина. Правда, слева, у самого входа в залив, вырисовывался хорошо знакомый по фотографиям скалистый контур американской крепости Коррегидор, где во время Второй мировой войны американцы ожесточенно оборонялись от атакующих их японцев. Вскоре после того как «Хва-льен» стал на якорь, на его борт поднялась группа филиппинцев в формах — таможенники, сотрудники службы безопасности и другие официальные лица. Чиновники проверили наши документы и провели весьма поверхностный таможенный досмотр (багаж из трюма проверяли уже на суше). После суточного карантина наше судно вошло на буксире в Манильский залив. Если виденное мной у входа в залив я метафорически назвал раем, то тут было само воплощение ада: повсюду из-под воды торчали обугленные остовы сгоревших в боях американских и японских кораблей. На берегу виднелась Манила, большая часть которой была сметена с лица земли войной. Хотя уже шел 1949 год и со времени окончания войны в Тихом океане прошло три с половиной года, ее зловещие следы все еще были налицо.

В Манильском заливе мы простояли сутки и до Тубабао добрались 11 февраля³). Там на рейде уже стоял другой пароход с беженцами, «Кристобал». Из-за мелководья ни «Хва-льен», ни «Кристобал» к берегу причалить не смогли. Вечером в день нашего прибытия с «Кристобала» послышалась музыка. Оказалось, что духовой оркестр под управлением П.Ф. Тебнева, находившийся на борту «Кристобала», дает концерт в нашу честь. Музыка нас подбодрила. Каждую сыгранную вещь мы встречали дружными аплодисментами. Поскольку на «Хва-льене» был поднят китайский флаг, кому-то из наших пассажиров пришло в голову попросить оркестр Тебнева исполнить китайский национальный гимн. Но музыканты наотрез отказались, потому что они, как и вообще большинство беженцев, были рады вырваться из коррумпированного и охваченного гражданской войной Китая и сентиментальной привязанности к нему в тот момент не испытывали.

Через день после нашего прибытия и после разгрузки «Кристобала» наступил наш черед разгружаться под палящим солнцем. В роли такелажников выступали мужчины вроде меня — молодые или относительно молодые (мне было тогда 25 лет), а главное — физически крепкие и выносливые. Несмотря на то что до того никто из нас подобным трудом не занимался, мы успешно справились с задачей. Из трюма мы погружали багаж в сети и с помощью крана опускали его на пришвартовавшиеся к нам катера. На катерах багаж принимали такие же беженцы, как и мы, только прибывшие сюда раньше нас. В них трудно было признать недавних горожан: черные от загара, без рубашек, в потрепанных шортах, в нелепых соломенных шляпах. После выгрузки багажа огромные десантные катера, вмещавшие каждый по несколько десятков человек, доставили нас на берег.

Высадившись, я поначалу не мог осмыслить реальности окружавшей меня обстановки, уж слишком она была непривычной: тропическая жара в феврале, коралловый берег, джунгли, среди которых высились стройные кокосовые пальмы с длинными и причудливыми листьями на кронах. Однако, несмотря на вызванный соприкосновением с экзотической действительностью шок, я, как и все приехавшие со мной, должен был немедленно приступить к устройству новой жизни на новом месте. Отыскав свои вещи в куче выгруженного на берег багажа, я с помощью моего близкого друга, Геннадия Шуйского, потащил их к своему будущему пристанищу — старой палатке.

Первые дни мы провели в очередях — ждали, когда подойдет наше время заполнять подробные анкеты для филиппинской таможни, иммиграционных властей, разведывательных и контрразведывательных органов. Помимо ответов на вопросы, касавшиеся нас самих, мы должны были сообщить, что мы знаем о наших родственниках в СССР — если таковые имелись. Кроме того, каждого тубабаовца взвешивали, фотографировали, измеряли его рост и снимали отпечатки пальцев⁴.

В лагере соблюдался комендантский час: в будние дни мы должны были быть в своих палатках к десяти часам вечера, а в субботу и воскресенье — к одиннадцати. Свободно перемещаться мы могли в пределах территории лагеря, но иногда по специальным пропускам филиппинской службы безопасности нам дозволялось совершать небольшими группами однодневные экскурсии в ближайший городок Гьюан⁵. Посторонним вход в лагерь был ограничен, но сразу за лагерем местным торговцам разрешили открыть кафе-ресторан, магазинчики и лотки.

Примечания:

1. Эта цифра взята мной из письма-рапорта скаутмастера А.Н. Князева на английском языке от 7 мая 1949 г., адресованного старшему русскому скауту, Олегу Ивановичу Пантюхову, проживавшему в США. Письмо-рапорт содержится в папке документов о Тубабао, которые, как я уже указал, мне передала вдова А.Н. Князева, Евгения Иосифовна, в январе 1996 г. Во всех последующих ссылках на документы, находящиеся в этой папке, я буду указывать: Папка Князева.
2. См.: Алексеев В. Воспоминания о Тубабао // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1995. 13 сент.
3. См.: Memorandum from Scm. A.N. Kniazeff to Camp Director J.F. Fennell. February 14, 1949. (Папка Князева.
4. См.: PI Gov't Working with IRO to Aid Samar Refugees // North China Daily News (далее сокращенно — NCDN). February 16, 1949. Ксерокопии вырезок из «NCDN» и других газет, включая русскоязычные, издававшиеся в Сан-Франциско, мне предоставила О.М. Бакич, которая их получила от Патриции Полански, библиографа по России Гамильтонской библиотеки Гавайского университета.
5. См. об этом также: Lorenzo. Letter to the Editor of the NCDN // NCDN. April 21, 1949.